"Нина, почему вы до сих пор не в театре?!" Этот вопрос с сожалением и удивлением задавали ей -- в течение десяти лет! -- и артисты, и зрители, и знакомые. Больше всего интересовались оперные певцы: наверное, у тебя завышенные требования -- подавай квартиру в центре города?.. А она отвечала, что ничего ей от театра не надо, кроме одного -- устроиться туда на работу.
Ее больше знал западный зритель, чем белорусский. Десять лет она безуспешно пробивалась в труппу нашего оперного, но -- безрезультатно. Это при ее-то вокальных данных! "Миленькая, мне так нравится ваш голос!" -- брал ее под ручку тогдашний директор театра Сергей Кортес. Он никогда не говорил ей "нет". Но и "да" тоже не говорил. Были лишь косвенные отговорки: "Понимаете, у нас все ставки забиты, нам никто не нужен..."
Лишь в нынешнем сезоне, когда в оперном сменилась дирекция, эту певицу приняли в группу солистов. У нее голос, которым могла бы гордиться любая музыкальная сцена мирового уровня. Очарованная исполнением партии Чио-Чио-сан, минская публика устроила ей недавно бурную овацию. Раздавались давно не звучавшие в оперном театре крики “Брависсимо!” — выражение высшей похвалы артисту...
На том спектакле, как и многие другие, я открыл для себя многогранный талант Нины Шарубиной, открыл поистине золотой голос. Впечатление и от ее пения, и от игры, и от удивительной музыкальности — не меньшее, чем от иных знаменитейших оперных див. Согласно закону театральной жизни, солистка “закрепляла” Чио-Чио-сан, то есть повторно исполнила (19 апреля) эту роль, для которой словно создана...
— Нина Владимировна, верно ли, что партию мадам Баттерфляй вы разучили еще до прихода в театр?
— С клавиром оперы Пуччини я была знакома еще с времен учебы в консерватории. Со мной много занималась концертмейстер оперной студии Академии музыки Ирина Александровна Прищепчик. Она всегда верила в меня и убеждала: “Нина, настанет ваше время!”
— Насколько трудно было осваивать столь экзотичный сценический образ?
— “Чио-Чио-сан” — это сопрановый марафон. Первый спектакль всегда сопряжен с определенными неудобствами. Это и костюм, и обувь, ко всему надо привыкнуть, как бы вжиться. Это дело времени. Образ Баттерфляй — многоплановый, в нем очень много мелких штрихов. Все это требовало огромной концентрации сил и внимания. Надо было запомнить массу разных деталей, в том числе из языка жестов. Не подозревала, к примеру, что намучаюсь, осваивая искусство владения японским веером...
Я жила спектаклем и по ночам не могла нормально спать. А от вхождения в роль натурально начинала плакать (из зала этого не было видно). Просто так устроена: начинаю верить в реальность происходящего на сцене. И забываю, что я Нина Шарубина. А ведь такого в опере не должно быть — слезы мешают петь, и как-то надо себя контролировать. В самый драматичный момент — в сцене прощания с матерью — выбегает малыш и начинает гладить меня по голове... Эту роль исполняет славный мальчик по имени Артур, сын одной из наших хористок. Я не могла сдержать слез еще и потому, что сама — мать и у меня есть сын примерно того же возраста. С другой стороны, я хорошо чувствовала реакцию публики. Внимание зрителей было предельным...
— А участие в каком спектакле вы считаете своим главным дебютом?
— В декабрьском “Бал-маскараде” Верди, где спела партию Амелии, которая, как принято говорить у певцов, очень хорошо легла на голос. Нынешний художественный руководитель театра оперы Маргарита Николаевна Изворска одобрила мое выступление. Дирижер Николай Сергеевич Колядко — а именно он посоветовал меня на эту роль — спросил у Изворской, можно ли расценивать ее слова как приглашение в труппу. Маргарита Николаевна ответила утвердительно.
— Существует ли мировая оперная мафия?
— Думаю, да. Я сама в этом убедилась, когда прослушивалась в Венской опере. В мой адрес сыпалась масса хвалебных слов. Но система проста: “Ждите ответа”. Однако никакого ответа не приходило... Я поняла: “с улицы” попасть на Западе в театр невозможно. Почему? Это огромный риск, и ни одна опера там напрямую с солистом работать не станет — только через музыкальные агентства, которые несут ответственность за солиста и покрывают непредвиденные материальные издержки.
— Кого из звезд мировой оперы вы цените больше всего?
— Прежде всего это Мария Каллас. Даже по аудиозаписям чувствуется, какая она великолепная актриса. Как отзывался о ней Караян, каждая нота — с кровью... Каллас бралась за все партии, не случайно ее называли певицей, которая пела ста голосами. Рядом с ней я ставлю итальянку Ренату Тебальди.
Из нынешних певиц обожаю Елену Образцову, которая, кроме всего прочего, потрясающая драматическая актриса. А еще заслушивалась Марией Биешу — мне особенно нравилась ее манера пения. Не могу забыть впечатление от Тоски в исполнении Надежды Губской. Это было одно из первых посещений мной нашего оперного театра в студенческие годы. Великолепная певица и актриса — Наталья Костенко, работающая теперь на Западе. В ее исполнении мне особенно запомнилась Виолетта: сидя в зале, я всегда верила Наташе. Ни одно ее выступление не оставляло меня равнодушной.
— Можно ли согласиться с Риккардо Мути, главным дирижером театра “Ла Скала”, который в ответ на реплику Марии Гулегиной — бывшей солистки Белорусской оперы, а теперь одной из ярчайших звезд мировой сцены — о том, что она не машина, бросил: “Нет, машина”?
— Конечно, хотелось бы быть на сцене машиной. Задал программу — и все в порядке. К сожалению, а может быть, к счастью, это невозможно. Потому что каждое выступление — живые эмоции, которые необходимы зрителю...
— Где вы сейчас живете и повезло ли с соседями?
— Занимаем с мужем и ребенком две комнаты в общежитии. Живем прекрасно. Великолепные соседи, которые всегда очень переживают за меня, интересуются моими успехами, моей творческой жизнью...
— С чего же начиналась ваша музыкальная карьера? И кто из педагогов больше всего повлиял на становление вас как певицы?
— Я родом из деревни Калиновая Могилевского района. Свою жизнь с музыкой связала благодаря Татьяне Васильевне Кузиной — руководителю хора при Коминтерновской музыкальной школе. Мне нравилось петь в нем и наблюдать за ее работой. А когда в школе организовали вокально-инструментальный ансамбль, в него включили и меня. Мы много ездили, завоевывали лауреатские звания, даже в Тюмень летали. Училась же я по классу... баяна, скажем мягко, без удовольствия. Мечтала заниматься на пианино. Но мама сказала: “Не дури. Позанимаешься пару месяцев — и бросишь. А инструмент больших денег стоит”.
— Почему, окончив школу с золотой медалью, вы пошли в училище?
— В музыкальное училище. Я мечтала стать хоровым дирижером. Просто очень хотелось во всем быть похожей на Кузину, своего первого педагога. Вскоре я стала студенткой Могилевского музыкального училища имени Римского-Корсакова.
Я любила петь всегда, но тогда не подозревала, что буду профессиональной певицей, тем более — оперной. Это произошло благодаря еще одному человеку — Людмиле Евгеньевне Браиловской, специалисту высочайшего класса. Она серьезно взялась за меня и однажды поставила перед выбором. Дело в том, что в то время я довольно успешно распевала эстраду. Людмила Евгеньевна сказала: “Реши для себя: либо будешь петь эстраду, либо всерьез займемся академическим пением”. Я выбрала второе. И по сей день благодарна Браиловской.
— Но у вас за плечами еще и консерватория...
— Да, я окончила Белорусскую академию музыки по классу сольное пение у прекрасного педагога и человека, ныне доцента Валентины Николаевны Рогович, а позднее — ассистентуру-стажировку у профессора Леонида Петровича Ивашкова.
— А как с вашей детской мечтой об игре на фортепиано?
— Здесь все в порядке. Профессиональной пианисткой я не стала и стать не могла, но благодаря занятиям в музыкальном училище могу учить партии самостоятельно, без концертмейстера.
— Какие еще оперные партии хотели бы спеть?
— Аиду, Тоску, Турандот, Татьяну...
Интервью провел Константин Столярчук. Фото Аркадия Николаева и из семейного архива.
| 
