(Окончание. Начало в N 212).
Микола Аврамчик: "Гилевич врет!"
— Господин Микола, так кто же написал “Лысую гару”?
— Мы с Гилевичем написали!
— Как так?! Сидели вдвоем и писали?
— Именно так — сидели вдвоем и писали! Сидели так, как мы сейчас с вами. Начинали писать у меня, после собирались у Нила, на физмате — запирали ножкой стула пустую аудиторию и сидели часа по три-четыре. Писалась поэма легко — смех ведь стоял мировой. Но материал ведь только я знаю — он не знает. Конечно, я приходил на Лысую гору — и держал уши локаторами, глаза биноклями. Потом садились и рифмовали. Гилевич старательно переписывал все себе в блокноты, а я перепечатывал на машинке.
— Так чьей же рукой писался “Сказ...”?
— Его. Он моложе — мой ученик. Да и к тому же я ленивый...
— Могли вы предполагать, что так случится?
— Нет, ну что вы! Не скажу, что он был мне другом — как Панченко, Танк, Мележ — но товарищем был. После завершения поэмы мы пошли в антиквариат и купили машинку за 120 рублей. Я печатал, рассылал, а на следующий день ходил инкогнито в эти заведения и наблюдал реакцию. И проследил все, кроме Академии наук, куда идти побоялся.
— И где реакция была самой интересной?
— Самая низменная реакция была в “ЛiМе”. Прокша получил поэму, прочитал — и отнес в КГБ.
— Была ведь опасность, что тот же ЦК мог в течение суток конфисковать все экземпляры?
— Такая попытка была. Но была и растерянность. В “Маладосцi” Осипенко раскрыл, стал читать — зовет меня из-за стенки. Собралась вся редакция, начали читать коллективно — падали все со смеху. Через часик пришел Брыль с Мележем. Повторили чтение. Когда смеялись, Брыль говорит: живьем видел авторов! Спрашиваю: кого? Он говорит: Бородулин и Короткевич. Я промолчал.
— Когда началась шумиха с разными ЦК, вам было страшно?
— Постоянно. Страх был страшный.
— Гилевич говорит, что вы не имели отношения к творческому процессу написания поэмы, а были лишь вдохновителем...
— А зачем тогда он привлекал бы меня ко всему этому? Вдохновителем писать был аккурат он. Поставщиком в самом деле был я. Первый окончательный вариант был готов дней за 10 до съезда писателей 1971 года. Поэма писалась нами вместе, кроме нескольких мест. Гилевич написал сам про себя, я — про себя. В первом же перерыве на съезде в коридоре в углу меня прижали к стенке Алесь Звонак, Анатоль Астрейко и Рыгор Нехай: это ты, собака, написал! Я страшно перепугался. Начал говорить: ах вы, умники! Это ж сколько такую вещь писать надо? Без гонорара! Про меня ведь злее написано! И никто из них больше не упрекал меня в этом.
— Вы читали статью Гилевича в “Народной Воле” от 31 августа сего года?
— Там все — открытое вранье!
— Нил Симонович довольно жестко отозвался о вас... Чем это вызвано?
— Я в 4-м номере “Дзеяслова” напечатал статью от имени “Вядзьмака-Лысагорскага”, где пишу, что было два соавтора...
— Машинка у Гилевича...
— Спустя некоторое время после написания поэмы Гилевич за 60 рублей выкупил у меня ту машинку. А приобретали мы за 120...
— Георгий Колос в журнале “Крынiца” пишет, что вычислил, кто автор...
— Вот он-то меня и раскусил!
— Могли вы признаться сразу?
— Лет через пять, когда шумиха спала, Зуенок с Павловым подбивали меня на каком-то съезде или собрании подняться и признаться. Но автор же — не я один. Я предлагал Гилевичу: давай, Нил, выйдем на сцену, народ посмешим. Ой, как он испугался: что ты, смеешься, — сказал он мне. Тогда до меня дошло: Гилевич дождется, пока я коньки откину, а после выдаст себя за единственного автора. Я ведь старше на 11 лет, это несложно... Подумав об этом, чтобы перестраховаться, я все рассказал Танку, Панченко, Быкову — даже отпечатал поэму на той самой машинке и презентовал им. Танк ведь в дневнике пишет...
Тогда звонят мне из “Крынiцы”: Николай Яковлевич, придите. А что такое? У нас идет 25 статей о “Сказе...” Я интересуюсь: так а я тут при чем? Нет, придите!.. Я пришел, они говорят: Колос вас вычислил. Я начал отнекиваться. Говорят: ладно, не вы. Но вы же хохмач, дайте интервью от имени “Вядзьмака-Лысагорскага”. Короче, уломали. К тому же мне представилась возможность лишний раз “застолбить” это. Я надел чужие вещи, чужую шляпу — и меня щелкнули со спины. Но у меня же есть снимок из той же серии, где я стою лицом. В тот раз я подкинул им поэму: привязал тайком к дверной ручке. Они там же опубликовали этот вариант. Сидим мы после с Брылем на очередном собрании, тут подходит Володя Некляев и говорит: “Мiкалай Якаўлевiч, iдзiце ганарар атрымлiвайце”. Я оторопел: “за што?!” — “За “Лысую гару”!” Брыль ему говорит: “Ты нi да чога болей не дадумаўся?”
Месяцев десять назад поэт Леонид Голубович, тогдашний сотрудник “Крынiцы”, подал мне на автограф тот самый экземпляр поэмы. Я надписал: “...адiзн з аўтараў”. А Нил меня дураком выставил... Он пишет: “пiсаў я, паказваў Аўрамчыку. Аўрамчык казаў: здорава!” Да я ему сразу сказал: дерьмо! Мне там нравится немногое.
— Те три раздела, появившиеся после, писались точно так же?
— Абсолютно. Есть только несколько моментов, которые написал Гилевич — я не правил; и место, где писал только я.
— Как родился псевдоним?
— Я бы не согласился, чтобы псевдоним состоял из одной части. Один из нас сказал “Вядзьмак”, другой — “Лысагорскi”. Так и получилось.
— И кто же “Вядзьмак”, а кто “Лысагорскi”?
— Наверное, я “Лысагорскi”, потому что жил там... Но в принципе это не так важно. Кстати, письма в редакции я печатал в Ялте на казенных машинках. Оригиналы лежат у меня.
— А если Нил Симонович захочет закрепить авторские права?
— А черт на него! Он меня и так в г...но втянул! Какие мне уже права? Пускай делает, что хочет. Бог рассудит.
— С авторством поэмы были и курьезные моменты...
— А как же! Помню, на банкете веселый Велюгин потянулся к Машерову: “Петр Мiронавiч, я нiякага дачыненьня да “Лысай гары” не маю!” Машеров улыбнулся: “А напрасно! Нам с Киселевым понравилось!” Разное было...
— Чья это строка: “Быў час, быў век, была эпоха...”?
— Гилевича. Эти три строфы — целиком его.
— Хорошо. Какие ваши доказательства?
— Какие теперь доказательства? Танк, Панченко, Быков, “Крынiца”... Короче, никаких. Пусть он мне в глаза посмотрит.
— Вы будете что-нибудь предпринимать?
— Расскажу читателям свою версию, чтобы знали.
— Вы с Гилевичем после этого говорили?
— Я не хочу с ним говорить. Хотя от публичного выяснения отношений не откажусь. Мне звонят мои друзья — Бородулин, Буравкин — и спрашивают: “Як ён можа табе ў вочы глядзець?” Так и может. Увижу Гилевича — надаю ему оплеух!
Что думают об этом известные литераторы
Генадий Буравкин, поэт:
— Я верю, что поэму писали Аврамчик и Гилевич. Где там чья доля — это пусть они уже сами разбираются. Оба поэта — мои хорошие друзья. Причем Микола Аврамчик — мой поэтический наставник, как, кстати, и Гилевича. И мне очень грустно, что история с “Лысай гарой” привела к скандалу. Ведь произведение, на мой взгляд, не настолько значительное и талантливое, чтобы так из-за него ругаться. Это талантливый капустник с элементами обобщений. И пусть поэма и дальше была бы такой.
Васiль Семуха, перакладчык:
“Абодва аўтары маюць кожны сваю рацыю, даказваючы, што пiсалi разам цi асобна. Яны не могуць падзялiць славы. Дык i славы ж ужо няма! Вялiзны артыкул Нiла Сымонавiча — гэта няслава. Нават калi дапусьцiць, што нiводнага Аўрамчыкавага радка ў паэме няма, — дык ён жа перадрукоўваў, забясьпечваў кансьпiрацыю... Я лiчу, што яны — два саўдзельнiкi гэтай паэмы. Каштоўны — першы варыянт, якi Гiлевiч лiчыць недасканалым. Выразы з таго варыянту сталiся крылатымi. Цяпер жа мы маем варыянт нейтральны, я б сказаў — сапсаваны, размазаны першы, у iм Нiл Сымонавiч калоцiць ваду ў ступе. Гэта ўсё ўжо страцiла актуальнасьць. Гiлевiч да таго ж страцiў i добрую рэпутацыю праз сваю барацьбу “за праўду i справядлiвасьць”, i прыязнасьць калегi па падпольлi. Веру, што рыфмавалi разам. 30 гадоў я падазраваў, што аўтараў — некалькi. Падазраваў Аўрамчыка адным зь iх. А саму паэму па мастацкiх вартасьцях я ацэньваю ня дужа высока. Ды i ў тыя часы за зубаскальства зь пiсьменьнiкаў на Калыму не высылалi, хiба што ў начальнiках Нiл Сымонавiч не хадзiў бы... Вось i ўсяго тае генiяльнае крамолы... I цяпер неяк непрыемна чытаць новую паэму пра тое, як пасварылiся Iван Iванавiч з Iванам Нiчыпаравiчам...”
Рыгор Барадулин, паэт:
— Увесь час я ведаў адно: напiсаць мог чалавек, якi быў на гэтых ляхах. Я перакананы, што 70 працэнтаў у паэме — Аўрамчыкавага матэрыялу. Лепей, каб паэма i заставалася народнай, бо па мастацкiх вартасцях... Калi Гiлевiч зараз зробiць зь сябе дысiдэнта, гэта будзе сьмешна. Апошняе ягонае дасягненьне — кандыдат у члены бюро ЦК КПБ. А ў чым жа дысiдэнства тут — што ён абмыў косьцi пiсьменьнiкам? Гэта iшло на руку i ЦК, i мяшчанству. Лiчылася, што пiсьменьнiкi лапатай грабуць грошы, п’янствуюць i гэтак далей. Гэта падагравала. Як мiжсабойка — хай бы i была. Я страшэнна не люблю генiяў. I параўноўваць сябе з Гогалем, Фанвiзiным — сьмешна! Калi Бог хоча пакараць чалавека, ён забiрае ў яго клёк. Так абхаiць Аўрамчыка, чалавека выключнай чысьцiнi, якi прайшоў палон i застаўся чыстым... Выцiраць аб яго ногi — гэта не па-беларуску, не па-крывiцку. Я б раiў Гiлевiчу, якi хаiць паэтычнае майстэрства Аўрамчыка, узяць — i цьвяроза перачытаць сябе.
Адам Ммальдис, литературный критик:
— Система образов и изобразительных средств здесь Гилевича. Какая роль в этом Аврамчика — сказать сложно. Это — собственное дело их обоих. Мне ясно, что для Гилевича, который не имел дачи на Лысой горе, должен был быть аутентичный источник информации, который к тому же отбирал факты, подходящие для художественного осмысления и воплощения. Мне неприятно, что такое приятное для белорусской литературы событие как рассекречивание авторства самого хорошего произведения белорусской сатирической поэзии послевоенного времени сопровождается непониманием, которое ничего не прибавляет к вкладу в белорусскую письменность обоих литераторов.
Глеб Лободенко. Фото автора и Сергея Шапрана.
| 
