О войне тяжело вспоминать, но и забыть ее нельзя. Сколько жизней она унесла, сколько бед натворила!.. Этот “огнедышащий дракон” уничтожил лучших моих друзей — Толю Барановского, Юру Мицкевича, Ваню Акулича, Сему Фридлянда, Толю Космовича... Написать о войне, значит еще раз пропустить через себя, через свое сердце это обжигающее пламя.
Жаркое лето 42-го. Фашистский орел с черной свастикой устремляется одним крылом на Поволжье, другим — на Кавказ. Наша 409-я дивизия дислоцировалась в Армении. Тогда я был командиром взвода, старался обучить новобранцев хотя бы азам суворовской науки — бить врага не числом, а умением. Они учились поражать мишени, попадать гранатами в цель, окапываться. Всем батальоном совершали пятикилометровые марш-броски.
В конце июля немцы захватили Ростов и вторглись в пределы Краснодарского края. В районы боев стали срочно перебрасывать войска из Закавказья. И тут в нашей дивизии случилось ЧП: из разведроты дизертировали 12 солдат. Разыскали девятерых. Военный трибунал приговорил их к расстрелу. Это произвело на меня и моих друзей тягостное впечатление. Неужели нельзя было ограничиться отправкой беглецов в штрафную роту или на работы в шахты? Отбыв срок, они могли бы принести немало пользы...
В ноябре наступил черед нашей дивизии. Погрузились в эшелоны и отправились на север. Ехали двое суток и разгрузились ночью на станции Терек — в 60 километрах к югу от Моздока. Тут же быстрым маршем двинулись на передовую. Шел жесткий бой, грохотали орудия, небо пылало красным заревом. Это напоминало ад.
Боевое крещение. Тяжело и больно было видеть, как падали убитые и раненые однополчане. Благодаря свежим силам дивизия смогла удержать рубеж. Стояла задача взять Моздок. Он оказался твердым орешком — гарнизон пришлось выбивать, выкуривать оттуда. Последний штурм — и фашисты бежали, бросив богатые трофеи. На путях стоял товарняк, набитый оружием, боеприпасами и продовольствием. Рядом с вагонами — огромные грузовики, тоже со скарбом. И здесь не обошлось без ЧП. Среди вагонов была цистерна со спиртом. Несколько солдат кинулись к ней, хлебнули жидкости и... в итоге скончались десять человек. Нелепая смерть: враг не убил, так сами себя погубили.
Как только Моздок пал, фронтовая газета опубликовала броскую карикатуру. На тощей кобыле, пугливо оглядываясь, скачет Гитлер и орет: “В Моздок я больше не ездок”. Уничтожение армии Паулюса под Сталинградом и ее позорное бегство могли привести к тому, что кавказская группировка окажется в громадной мышеловке. Поэтому Гитлер отдает приказ об отходе этой армии.
Преодолев очередной рубеж, наш взвод вскочил в длинный зигзагообразный окоп и большой блиндаж. А там на столе мы увидели дымящийся самовар, четыре кровати с добротными одеялами, на тумбочке — патефон с пластинками, на стенах кабардинские ковры. Скорей всего, здесь обитали высокие чины. Мой товарищ Крутиков заметил бутылку с кораблем на этикетке и тотчас ее схватил:
— Хлопцы, шнапс! Попробуем!
Потянул из горлышка и стал плеваться. Я взял бутылку и прочитал — “Дезинсекталь”. По-нашему — химикат для выведения насекомых. Видно, и фрицев заедали вши. Грянул хохот.
Мы освободили Армавир, Кропоткин и много станиц. В Стодеревской и Ново-Александровской видели сгоревшие хаты, женщин, рыдавших на пепелищах. Скверы и цветники в городах оккупанты усеяли могилами своих соотечественников.
...В пойме Кубани фашисты создали эшелонированную оборону, назвав ее “голубой линией”. В плывунах и болотах застревали наши танки, пехотинцы проваливались туда по пояс. Артиллерия и авиация подавляли противника, облегчая наше продвижение.
В воздушных боях особенно отличились братья Глинки. Как только по немецким рациям передавали: “Брудер Глинка ин люфт!” (братья Глинки в воздухе), “коршуны” со свастикой возвращались на свои аэродромы.
... Из плавней меня, раненого, отправили в госпиталь. На передовой вши были нашим врагом номер два, и в больнице у меня открылся сыпной тиф. Температура — 40—41. Я лежал у разбитого окна и вдобавок подхватил воспаление легких. Начался бред, трясло, как в лихорадке. Перенесли на походную кровать, но меня так бросало, что койка разломалась, и я упал на пол. Вбежал врач со словами:
— Ну, Мазур, ты просто герой. До тебя на этом топчане двое умерли: один от ран, другой от тифа. Вот ты его, проклятого, и развалил.
В госпиталях провалялся три месяца. Стал проситься на выписку, но доктора отговаривали: у тебя кровохарканье. В конце концов начальник госпиталя все же согласился. Выписали, признав ограниченно годным. Направили в запасной полк. Теперь моя фронтовая дорожка пролегала по Украине, затем Венгрии и Австрии. Очень тяжелые были бои за Будапешт и на Дунае возле озера Балатон. С вражеских самолетов бросали листовки: “Жукова в Берлин пустим, а Толбухина (командующий 3-м Украинским фронтом) в Дунае искупаем”. Мы это воспринимали как последние судороги фашистов.
Долгожданную Победу я встретил в австрийских Альпах. Радовался и скорбел одновременно: ведь сколько полегло друзей-товарищей!.. Склоняю голову в память о них. И постоянно молюсь: пусть наших детей и внуков минет страшный огонь войны. Это не просто желание, а крик моей души.
Всеволод Мазур, ветеран Великой Отечественной войны.
| 
