На взрывной волне

Лет пятнадцать назад о Кубе едва не начали слагать хвалебные оды. Из кровавого палача он вдруг превратился в защитника белорусского народа, его национальной самобытности и культуры. Из некоторых писаний представал образ эдакого диссидента гитлеровского Рейха, которого за недостойное арийца благоволение к низшей славянской расе неминуемо ждала бы отставка и концлагерь в Германии, да вот только прежде в его спальне взорвалась мина. Публикаторы особенно любили цитировать донесения гауляйтера в Берлин, где он нелестно отзывался о руководителе СС и полиции в Беларуси Курте фон Готберге и его подчиненных за то, что во время карательной операции погибли не столько партизаны, сколько обычные деревенские жители — женщины, старики, дети. Ну и, конечно же, ставилось под сомнение, надо ли было подрывать столь “светлую” личность, негуманно рискуя жизнью его беременной жены и детей, а также стимулируя репрессии против мирных жителей.

Кубе действительно не одобрял сжигания белорусских деревень вместе с людьми. Он отдавал предпочтение иным методам. С появлением гауляйтера немедленно началась деловитая механизация технологии массовых убийств. Винтовки, пистолеты, автоматы глава оккупационной администрации Кубе, видимо, относил к разряду излишне затратных и недостаточно эффективных средств производства смерти. Людей начали травить выхлопными газами в машинах-душегубках. Было создано более 260 концлагерей, в которых погибли свыше 1,4 миллиона человек. В одном Тростенце выстлались дымом крематориев жизни свыше 200 тысяч человек. Больше людских душ фашисты уничтожили только в Освенциме, Майданеке и Треблинке.

Нет, никак не мог Вильгельм фон Кубе быть диссидентом в гитлеровском рейхе. С фюрером он связал свою судьбу еще в середине 20-х годов, защищая нацистов в рейхстаге. Вступив впоследствии в эту партию и будучи депутатом уже ландтага Пруссии, “партайгеноссе Вильгельм” добился отмены запрета на публичные выступления Гитлера в крупнейшей земле Германии. Фюрер никогда не забывал такую услугу и считал, что деятельность Кубе очень помогла национал-социалистам прийти к власти. Еще до их победы он стал партийным гауляйтером в восточной части страны, а после назначения Гитлера канцлером — обер-президентом Берлина и Бранденбурга, гауляйтером округа Курмарк, депутатом рейхстага, прусским государственным советником. В СС Кубе три года носил очень высокое звание группенфюрера. Рос бы по карьерной лестнице и дальше, да в 1936 году состряпал анонимку, в которой изобличал жену верховного судьи нацистской партии Вальтера Буха в семитском происхождении. Это был косвенный удар по ее зятю Мартину Борману, все больше прибиравшему партийную власть к своим рукам. “Партайгеноссе Мартин” оказался сильнее. Гестапо нашло анонимщика и тот вынужден был покинуть и высокие государственные посты, и СС, оставшись лишь депутатом рейхстага, который уже ничего не решал.

Но Гитлер не забыл заслуг верного Кубе и через пять лет настоял на его назначении генеральным комиссаром в Белоруссии. Пользуясь личной протекцией фюрера, тот с тех пор старался при первой возможности больно щелкнуть своих бывших сослуживцев из СС по носу. Часто цитированный лет десять—пятнадцать назад донос гауляйтера на фон Готберга — как раз такой случай. Если внимательно вчитаться, то там звучит не столько протест против истребления тысяч невинных душ, сколько досада одного мясника на топорную работу другого. В мае—июне 1943 года в ходе операции “Котбус” тот уничтожил 13 тысяч первых попавшихся под руку мирных жителей и отчитался как за убитых партизан. О таком наглом очковтирательстве всенепременно требовалось проинформировать фюрера.

Фюрера Вильгельм фон Кубе боготворил. Елена Григорьевна Мазаник вспоминала, что в своем особняке на Театерштрассе, 27 (так оккупанты переименовали минскую улицу Энгельса), гауляйтер поместил любимый облик своего кумира даже в супружеской спальне.

Старый нацист оправдывал доверие фюрера как мог. Возглавлял карательные миссии в Германии после прихода Гитлера к власти. Лично участвовал в публичных казнях патриотов в Минске. Он и семью-то в непокорную белорусскую столицу привез, чтобы продемонстрировать: это город немецкий и хозяева здесь — немцы. Своей спесивостью на чужой земле гауляйтер Кубе очень походил на шефа СД, протектора Богемии и Моравии Гейдриха. Тот тоже любил демонстрировать свою арийскую власть над Чехией и картинно ездил по Праге в открытом автомобиле без сопровождения. Конец обоих палачей был очень схож.

Похожей была и кровавая реакция фашистов на их смерть. В Чехии гитлеровцы сравняли с землей шахтерский поселок Лидице. В Белоруссии лютовал фон Готберг, в душе, конечно, очень довольный тем, что остался без пристрастного надзора гауляйтера. Но мастерам старинного промысла порчи бумаги чернилами, которые в свое время немало попрактиковались в абсурдных, кощунственных обвинениях минских подпольщиков, не мешало бы помнить о том, что Хатыни на белорусской земле горели и при Кубе. И если бы наш народ не восстал против фашистского нашествия, то исполнение генерального плана “Ост” продвинулось бы еще дальше, Хатыней и лагерей смерти было бы еще больше.

Мария Борисовна Осипова в оккупированном Минске, конечно же, ничего не знала о плане “Ост”. Но его моровое дыхание явственно ощущалось на каждом шагу. Как-то Эмиль Шульц вдруг назначил ей срочную встречу на явочной квартире и сообщил:

— Офицер, которого я вожу, был с Кубе в Берлине. Получен приказ уничтожить 2 миллиона белорусов. Первый этап операции начнется 30 сентября.

Шел 1943 год. На деревьях минских парков ветер качал тела повешенных. Гитлеровцы все больше зверели. В июле на узкой улочке Немиги “Черная” увидела страшную картину: немецкий солдат выхватил годовалого ребенка из рук матери и со всего размаху размозжил детскую головку о кузов грузовика.

Слез уже не было. К страху она привыкла, к врагам ожесточилась до холодной яростной ненависти. Взрыв в спальне Кубе был еще впереди. Но Мария Осипова весь 43-й жила на взрывной волне. Какой-то мощный заряд неукротимой целенаправленной энергии сдетонировал в ее душе. Не давал отступить, побыть лишний день в более безопасном, чем Минск, партизанском лесу, отсидеться на явочной квартире...

Этот год смерть дышала ей в затылок. В апреле группа узников, бежавших из концлагеря, которую “Черная” вместе с другими подпольщиками выводила в отряд, попала под перекрестный огонь немцев у деревни Бродок. Пришлось падать прямо в весеннюю грязь. Хорошо, что была Пасха, и гитлеровцы поверили, будто горожане едут на праздник к сельским родственникам.

В июне “Черную” арестовали. Соседка по прежней квартире, люто ненавидевшая советскую власть, написала донос, что Осипова до войны была прокурором и связана с бандитами в лесу. Она спутала прокуратуру с Верховным судом, где Мария Борисовна и правда работала некоторое время. Слава Богу, заявление “доброжелательница” направила в жандармерию, а не в СД. Жандарм был под хмельком и торопился на день рождения к своей паненке. Да и не походила мелкая торговка, что стояла перед ним, на солидную прокуроршу. Видно, чего-то не поделили две спекулянтки, вот одна на другую и “настучала”...

В августе некто Николай, служивший в украинском батальоне, пообещал Валентине Мочальской много оружия и боеприпасов для партизан, если та познакомит его с Осиповой. Предложение было очень заманчивым. Решили рискнуть, назначили встречу. На улице Заславской “Черную” перехватила у калитки хозяйка явочной квартиры Елена Дрозд и скороговоркой выпалила, что Валю Мочальскую только что арестовали немцы и пошли за Верой Митиной, которая жила по соседству.

— Беги, ищут тебя!

А куда бежать? На противоположной стороне улицы стоят две машины. И это уже не жандармерия, а СД, которое за ней давно охотится. Выход один — пройти через огороды. Но в саду тоже гитлеровцы. Вот и Веру ведут. И переводчик ее честит “дурой-бабой”, которой предлагают большие деньги “за эту бандитку Осипову”, а она из-за нее своих детей не жалеет.

Лицо Веры Митиной, которая взглянула на нее, проходя мимо, Мария Борисовна помнила до конца своих дней. Как и страшный крик двух девочек-малолеток вслед машине, увозившей их мать.

Детей взяли к себе соседи. Валентину Мочальскую и Веру Митину сильно били в СД, но они никого не выдали. Явных доказательств у следователя не было, и обеих женщин вывезли в Германию. После войны они вернулись в Минск.

А “Черная” тогда благополучно миновала немцев в саду, на виду у них перелезла через забор у соседнего дома. Умирать ей было никак нельзя. Вроде бы по-явился реальный выход на Кубе. Вариант этот следовало отработать до конца. Она жила впроголодь, меняла явочные квартиры, моталась по городу, хотя ее повсюду искали, еженедельно пешком одолевала шесть десятков километров до партизанских Янушковичей. Кубе, Кубе и Кубе... С лета 43-го “Черная” шла на эту цель не сворачивая. Как самонаводящаяся ракета на тепловое излучение вражеского самолета.

В театре играл в оркестре подпольщик Георгий Куликов. Он знал бывшего политрука Николая Похлебаева, выкупленного из лагеря военнопленных за пять яиц. А тот в свою очередь был знаком с Валентиной Шуцкой, сестра которой Елена Мазаник работала горничной в доме у Кубе. Это был выход на гауляйтера. Реальный, в отличие от прежних замыслов группы “Черной”. Ранее она намеревалась то устроить наместнику Гитлера в Белоруссии автокатастрофу, то подложить мину в его кабинет руками уборщицы генерального комиссариата Даши, то убить с помощью немца шведского происхождения. Но Кубе менял машины и маршруты. Его рабочий кабинет ежедневно осматривала охрана. А шведский немец хоть и не сдал в СД, но с металлом в голосе порекомендовал Марии Осиповой забыть то, о чем она просила.

А Елена Мазаник жила с сестрой Валентиной, мужа которой расстреляли за связь с партизанами, и каждый день прислуживала гауляйтеру. Такой шанс нельзя было упустить.

Командир отряда Давид Ильич Кеймах послал радиограмму в центр и попросил навести справки о москвиче, бывшем профсоюзном работнике, а в войну политруке Николае Васильевиче Похлебаеве. Пришел ответ, что этому человеку можно доверять. Он получил подпольную кличку “Чиль”, устроился работать в кинотеатр для немцев и быстро дорос там до поста директора.

“Чиль” был уверен в Валентине Шуцкой, однако сомневался, согласится ли ее сестра Елена на убийство Кубе. Но “Черная” рвалась на встречу с горничной гауляйтера. Она еще не знала, что молодая разведчица соседней с отрядом “Димы” партизанской бригады “Дяди Коли” Надежда Троян уже склоняла Елену Мазаник к уничтожению ее хозяина. Однако та держалась настороженно: а вдруг это провокация СД?

Наконец Регина Дрозд, работавшая в идеальном для связи между подпольщиками месте — часовой мастерской в центре города, передала Марии Осиповой весточку от “Чиля”: горничная Кубе ждет ее завтра в 9 часов около “Потемкинской лестницы”. Так минчане звали длинную лестницу, которая спускалась к Свислочи.

НА СНИМКАХ: Елена Мазаник и Надежда Троян; фашистский патруль на Западном мосту в оккупированном Минске.