(Продолжение. (Начало в NN 111—112, 117—118).
На набережной и состоялся короткий и трудный разговор, решивший судьбу кровавого гауляйтера. Мария Борисовна Осипова привела его в своих воспоминаниях, которые хранятся у ветерана Великой Отечественной войны полковника в отставке Николая Васильевича Дубровского.
Дождавшись, пока Валентина Шуцкая и Николай Похлебаев уйдут вперед, изображая влюбленную парочку, “Черная” без обиняков спросила:
— Цель нашего знакомства знаете?
— Да, — ответила собеседница.
— Ну и как?
— Никак. Папочка хорошо ко мне относится, и я не могу поднять на него руку.
А что еще могла сказать в начале разговора Елена Мазаник совершенно незнакомому ей человеку? На самом деле сестры давно уже все решили. Они ненавидели оккупантов. Да и Вильгельм Кубе относился к своей служанке отнюдь не как заботливый папочка. Хлестал до полусмерти резиновой палкой за малейшую провинность. Хватался и за пистолет, чтобы на месте пристрелить “эту славянскую свинью”. Да фрау Аннита, которая была моложе мужа на 27 лет и очень на него влияла, не позволила. Ведь служанкам-немкам пришлось бы платить куда больше. К тому же “Гросс-Галина”, как звали Елену Мазаник в доме гауляйтера, красиво сервировала стол, чисто стирала и убирала, умела ухаживать за детьми и собаками... Фрау даже высказала благодарность тем, кто порекомендовал ей взять эту молодую женщину в дом.
— К вам-то Кубе, может, и хорошо относится. А к белорусскому народу? — настойчиво наступала на Елену черноволосая незнакомка.
— Я ничего не могу сказать о гауляйтере плохого, — уклончиво ответила Мазаник. Хоть знала о своем хозяине, к которому загнала служить военная голодуха, не просто плохое — ужасное. Сама однажды попала с толпой на публичную казнь избитых окровавленных людей, которой лично руководил Кубе. Любил “папочка” показать повешенных “бандитов” в окно своей столовой и высокопоставленным гостям из Берлина. Прислуживавшей за обедами Елене Мазаник, которая многое уже понимала по-немецки, в такие минуты стоило немалых трудов не плеснуть горячим бульоном или супом в заносчиво-сытые рожи “истинных арийцев”.
— Так вы не согласны? — шла напролом собеседница, оглядываясь, не слышит ли кто-нибудь их разговор.
— Я должна подумать, — помолчав, промолвила Елена.
— Завтра я хочу знать ваш ответ, — поставила ей жесткое условие черноволосая. Взгляд ее был непримиримо-колюч, в уголках рта образовались волевые складки. Но Елена Мазаник собиралась думать не о том, участвовать ли в покушении на хозяина. Тут сомнений уже не было. Волновала судьба Валентины, ее двоих детей, которые жили с бабушкой и тетей в Масюковщине. К тому же нужно было знать, прежде чем рисковать своей и чужими жизнями, насколько серьезные силы стоят за этой решительной женщиной. И стоят ли вообще.
— Я хотела бы видеть кого-нибудь из партизанского командования, — наконец решилась произнести заветное Елена Мазаник.
— Что ж, могу вам организовать встречу, — пообещала собеседница.
При разговорах с горничной гауляйтера эту простую фразу так и не вымолвила Надежда Троян. А если бы встреча в бригаде “Дяди Коли” состоялась, то, возможно, с Кубе было бы покончено раньше. Хотя не менее вероятно, что где-то что-то не сложилось бы, пошло наперекосяк и завершилось страшным провалом. Гадать об этом — дело бессмысленное. Жизнь не знает сослагательного наклонения.
В тот день на берегу Свислочи было решено, что в отряд пойдет Валентина Шуцкая, поскольку “Гросс-Галину” из особняка гауляйтера не отпустят. Прощание двух мужественных патриоток мало походило на идиллию. Черноволосая пообещала, что если ее арестуют, то сидеть им в СД обеим.
— Скажу, что получила от вас агентурные сведения.
На том и расстались. На следующий день Елена Мазаник согласилась на участие в операции. Еще через день “Черная” повела ее сестру в отряд.
От “Димы” Валентина Шуцкая вернулась с ампулами сильнодействующего яда, зашитыми в плечики пальто. Но “Гросс-Галину” к кухне гауляйтера не подпускали. К тому же он не всегда ел первым. Нужна была мина.
Все складывалось не лучшим образом. Пока группа “Черной” искала подходы к горничной Кубе, погиб Давид Ильич Кеймах. Его вызвали в Центр. При перелете через линию фронта был сбит присланный из Москвы самолет. Но в деревне Янушковичи, где размещался штаб отряда, откладывать операцию не стали. На посту командира “Диму” заменил его заместитель майор Николай Петрович Федоров. К нему и надо было “Черной” идти за миной.
Страшно болела голова. Возвращаясь прошлый раз из отряда, Мария Осипова по дороге наскочила на засаду. Полицай основательно приложился ей прикладом по затылку. Она пролежала без сознания часов пять. Сознание вернул летний дождик. С трудом добрела до Минска. Врач, которого привела Галина Липская, установил сотрясение мозга и посоветовал лежать.
Такая возможность была. С конца июля 1943 года “Черная” жила на Заславльской, 33, в семье Николая Прокофьевича Дрозда, известного подпольщикам как “дядя Вася”. До войны он работал на войлочной фабрике “Красный Октябрь” и был осужден на 10 лет лишения свободы за то, что взял доску длиной два с половиной метра на строительство дома. Из тюрьмы его освободили немцы. Но в прислужники к себе не дождались. Николай Прокофьевич, которому давно перевалило на шестой десяток, отпустил бороду, чтобы выглядеть еще старше и неприметнее, и принялся выкупать из лагеря военнопленных красноармейцев. В его доме хранилось оружие, боеприпасы, медикаменты. В 1942 году здесь прошли два заседания Минского подпольного горкома КП(б)Б. Жена Елена Адамовна, дочки Регина и Янина стали связными партизанского отряда “Димы”. К тому же Регина была именно тем кассиром в часовой мастерской, через которого осуществлялась связь между подпольщиками.
Люди свои, проверенные, надежные. Но отлеживаться у них “Черная” не могла. Слишком много сил она отдала подготовке к операции, чтобы отложить ее из-за какой-то головной боли. А потом опять что-то не свяжется, не состыкуется, оборвется. И тогда уже Кубе начнет свою операцию. 30 сентября, о котором предупреждал Эмиль Шульц, близко.
Ночью она бредила, к утру жар не прошел. Но все равно заставила себя встать с кровати, хоть в руках и ногах чувствовала сильную дрожь. Единственное, на чем смог настоять рассудительный Николай Прокофьевич, так это на том, чтобы вместе с ней в отряд отправилась Мария Григорьевна Грибовская. Поможет дойти. Да и две бабы, меняющие в деревнях разную дребедень на продукты, чтобы прокормить детей, выглядят вполне обычно для голодного времени.
У Марии Григорьевны детей было четверо. Она в группе “Черной” — с первого дня ее основания. Но даже ей Мария Борисовна не могла сказать, что несла из Янушковичей на дне плетеной корзины под брусникой, куриными яйцами, деревенским сыром и крупой. О двух магнитных минах английского производства с часовым механизмом знали только командир отряда Николай Петрович Федоров, комиссар Харитон Александрович Хатагов, адъютант командира Сергей Хренов да еще опытный взрывник Петр Трошков. Они и показали “Черной”, как привести мины в боевое положение. Палочки взрывателей она спрятала в прическу. Волосы у нее по-прежнему были длинные и густые.
На Олекшицком поле у реки Вячи две женщины стали на колени и поцеловали последний кусочек партизанской земли. Дальше по пути в Минск были три немецких гарнизона. Обойти их никак нельзя. Попутчицы разделились. Мария Григорьевна Грибовская пошла впереди. Первых обыскивали всегда более рьяно. Так и произошло на ближайшем посту. Первую тетку с кошелкой полицаи “обшмонали” по всем правилам инструкции. А та, что шла в отдалении, откупилась от обыска 25 марками на водку да полдесятком яиц. Правда, крикливая баба слишком уж распустила при этом язык. За что для порядка и получила на дорожку крепкого тумака.
Еще раз их проверяли при входе в Минск. Полицай проткнул штыком бруснику в корзине, однако в мину, к счастью, не попал. Нацелился второй раз. Но женщина стала плакать, кричать и хвататься за штык. Брезгливо сморщившийся от нестерпимого гвалта немец махнул рукой: пропустить!
На мосту около Сторожевского кладбища их дожидался Николай Дрозд.
— Идите в дом огородами, “Черная”. Вас опять ищут...
Корзину с брусникой и деревенскими продуктами он принес сам и поставил под скамейку в сенях.
Горничная гауляйтера не приходила на встречу три дня. И тогда, плюнув на правила конспирации, Мария Осипова пошла в кинотеатр к Николаю Похлебаеву. Якобы устраиваться на работу. У господина директора были гости из Варшавы. Поэтому он попросил подождать в скверике. Там “Чилю” была поставлена задача: узнать и сообщить, где и когда Елена Мазаник заберет мину.
Вернувшись вечером с работы, Регина Дрозд сообщила “Черной”:
— “Чиль” просил передать, что завтра в три наверху у Потемкинской лестницы вас будет ждать какая-то Валя.
Мозг работал четко и деловито. Одну мину — с собой, другую — Николаю Прокофьевичу, чтобы про запас зарыл в огороде. И полная готовность всем участникам операции...
У Потемкинской лестницы договорилась с Валентиной Шуцкой, что на квартире у Елены Мазаник втроем разыграют сцену покупки туфель. Вечером 20 сентября живший по соседству с комнатой горничной гауляйтера полицай привычно приложил ухо к тонкой перегородке. Ну и крик подняли эти бабы из-за каких-то туфель! Одна орет “продавай!”, другая не хочет и заламывает несусветную цену, третья вопит, что безбожно дорого... Настоящий кошачий концерт...
Во время этого “концерта” Мария Осипова объяснила, как привести мину в боевое состояние, чтобы заработал часовой механизм. В ночь с 20 на 21 сентября Елена Мазаник должна сорвать проволоку со взрывателя, а утром установить “магнитку” между пружинами матраца в кровати Кубе. Отчаянно торгуясь за туфли, попробовали прикрепить мину к матрацу здесь же, в комнате. Прилепилась как влитая. Договорились и о том, как будут покидать Минск, когда Елена Мазаник выполнит задание. Заодно Мария Осипова сообщила, что дети Валентины Шуцкой, а также ее свекровь с сестрой переправлены в отряд.
— Ну, и сколько же она с тебя содрала? — осведомился полицай, когда раскрасневшаяся от горячего торга покупательница вышла из квартиры со свертком в руках.
— У, жадина! — зло блеснула та глазами. — Даже на хлеб мне не оставила!
Подполье учило актерскому мастерству не хуже школы-студии МХАТ.
(Окончание следует).
НА СНИМКЕ: в оккупированном Минске. Проверка документов. 1943 год.
Николай Толстик.
| 
