Две школьные тетрадки. В каждой по двенадцать листов. Изготовлены на добрушской бумажной фабрике "Герой труда". Точно такие, с таблицей умножения на обложке, выпускают в Добруше и сегодня. В тетрадках -- дневник старшеклассницы. Она заканчивает учебу в девятом классе, сдает экзамены, едет отдыхать в пионерский лагерь на Нарочи, потом учится в десятом. Взрослеет, из подростка превращается в девушку... Подобные дневники ведут многие девчонки. Особенность этих двух тетрадок в том, что им больше 60 лет. Минская старшеклассница начала делать эти записи в мае 1941 года -- за месяц до начала Великой Отечественной войны.
Как дневник попал в редакцию? Нина Иосифовна Жинович-Будаева принесла в “Вечерку” свои воспоминания о войне — три странички рукописного текста. Рассказ слишком лаконичный, похожий на справку. Вряд ли его стоило публиковать в таком виде. Однако в разговоре с Ниной Иосифовной выяснилось, что она сохранила детский дневник...
Мы многое знаем о той войне. Теперь давайте прочитаем и этот неожиданный документ ушедшей эпохи. Солдаты дневников не вели. Но дневники, случалось, вели их дочери.
Кое-что пришлось сократить. Некоторые подробности в записках школьницы — обыкновенные мелочи жизни. Но в целом, как вы заметите, этот маленький дневник дает удивительно широкую картину. Здесь не только дни и часы, прожитые когда-то, уже очень давно, конкретным человеком. В строчках, выведенных перьевой ручкой, — отзвук далекой военной грозы. За ними угадывается огромная страна, и мы видим, каким мучительным был ее переход из состояния мира в состояние войны.
Итак, странички двух тонких ученических тетрадок...
Тетрадка первая, 1941 год.
24 мая
Первый час ночи. Спать ужасно хочется, но пока чай согреется, кое-что напишу. 22 мая сдавали физику. У меня “отлично”. У Вили тоже по физике “отлично”. После экзамена я, Виля и Яня шли домой вместе. Была замечательная солнечная погода. Домой не хотелось. В такую погоду, да еще после удачного экзамена настроение хорошее. Говорили без умолку. Даже у Вили язык развязался. Он сказал о черте своего характера — а именно: он любит подшучивать над кем-нибудь...
Нет, все-таки очень хочется спать...
ОТ РЕДАКЦИИ. Сразу отметим, что хотя мы и сокращали эту рукопись при подготовке к печати, править в ней почти ничего не пришлось. Нина была хорошей ученицей — ни одной грамматической ошибки, все знаки препинания на своих местах. Экзамены в тот год она сдавала на “хорошо” и “отлично”. Только вот по немецкому получила “посредственно”.
29 мая
Сегодня готовили алгебру. Утром пришли Виля и Яня. До двух часов сделали 12 задач. Решила больше на Вилькины фокусы не обращать внимание...
ОТ РЕДАКЦИИ. Виля... Это имя будет появляться в дневнике чаще других. Вы сможете проследить историю этой дружбы. В юные годы такая дружба нередко превращается во влюбленность. Нина в тот день, 29 мая 1941 года, будет впервые раздумывать над этим. Виля действительно иногда подшучивал над своими одноклассницами (любил “подкалывать”), но к Нине он, судя по всему, относился чуть серьезнее, чем к ее подружкам. Они подолгу беседовали. Безмятежное время. Все еще впереди.
...Потом Виля ушел, но должен еще прийти. Сейчас сижу и жду его. Вчера мы сдавали бел. литературу. Я получила “отлично”. А позавчера целый день гуляли — я, Яня, Дина, Лена, Сарра, Соня. Зашел разговор, кто кому нравится. Ну, и Лена бах: Нине нравится Виля. Я так покраснела! Вышло очень неудобно. Мне кажется, я держу себя совсем не похоже на влюбленную. Правда, когда с Вилей мало встречаюсь и разговариваю, я чувствую, что это правда. Но теперь, когда вижу его целый день, я этого сказать не могу. Что-то Виля не идет. Наверное, уже не придет, но задачник его у меня, и он обещал прийти. Уже около восьми. Скрипнула калитка, и у меня сердце екнуло. Но это не Виля. Пришла Яня, и я бросаю писать.
30 мая
На алгебре выпала именно та задача, к которой в школе мы писали объяснение. Над примером немного попарилась. Но все же решила. Завтра начинаем учить геометрию. Виля придет в 10 часов.
9 июня
Нахожусь в пионерском лагере “Нарочь”. С дневником вышел перерыв — не было времени писать. Но я опишу вкратце все после 30 мая. На следующий день пришел Виля. Повторяли стереометрию... Говорили про наши отношения. Первого числа тоже занимались до 5 часов. Потом у нас были гости, и Виля ушел. Второго июня сдавали геометрию. Вытащила совсем легкий билет. Ответила на “отлично”. В этот день я узнала, что еду на Нарочь, и сказала об этом всем. В этот же день пошли в кино, смотрели “Песни о любви”, американский фильм. Картина очень понравилась. В кино встретила Мулю, Изю, Вилю, Дину, Олю, Инку, Муру. Домой шла с девочками. Шли по улице и смеялись. Однажды мы уже имели случай быть замеченными в уличном смехе. В тот день к нам приставали военные, угощали нас. Поэтому в этот раз мы в своем смехе сдерживались.
Четвертого июня я бегала как сумасшедшая. То в школу, то в амбулаторию, то в город. Виля бегал за мной. Мне было так смешно и вместе с тем приятно. Наконец он меня подловил одну, мы попрощались. Он предложил переписываться, дал свой адрес. Это я скрыла от девочек. Зачем без меня лишние разговоры?
ОТ РЕДАКЦИИ. “Это несущественно, детские глупости”, — говорит сейчас о некоторых строчках дневника его автор. Ну как же несущественно, Нина Иосифовна? Ведь эти строчки — как последние довоенные фотоснимки. Безмятежные и светлые дни и часы. То, что враз было утеряно и ушло навсегда... 
...Шестого числа утром мы пошли на станцию. Ребят из Минска в лагерь отправлялось мало, больше из других мест. В Молодечно при пересадке познакомилась с девочками Фридой и Элеонорой. Элеонора занимается в 47-й школе, а Фрида в 5-й. Девочки хорошие. В Молодечно перед пересадкой ночевали. Спали на голых партах в школе. Обедали в ресторане. Рядом сидели польские парни. Говорят на русском. Довольно-таки красивые. Один сказал, что приедет ко мне на Нарочь и т.д. Мне это надоело, и я перестала отвечать. Парни посидели-посидели и ушли. Из Молодечно ехали в купейном. С нами сидели военные. Мы проехали этот отрезок пути очень весело. В Западной Белоруссии все такое же. Только очень чисто всюду. Вторая пересадка была в Лынтупах. Отсюда мы ехали по узкоколейке. Приехали в лагерь вечером усталые, голодные, грязные. Сразу в бане помылись, поужинали и легли спать.
Очень понравилось озеро. Громадное, как море. Особенно вечером Нарочь красива, когда каждая часть озера светится своим цветом. Лагерь ничего. Сплю около окна. Всюду в лагере песок. Очень противно, что ноги всегда пыльные. Вот уже второй день я в лагере. Сегодня мы хорошо попутешествовали по берегу озера. Но домой меня очень тянет. Хочется увидеть всех знакомых, только не Вилю. Не знаю почему, но мне даже не думается о нем и совсем не хочется его видеть. Я уже написала ему письмо. Письмо холодное, сдержанное. Ответ получу, наверное, не скоро. Письмо идет до Минска 5 или 6 дней.
ОТ РЕДАКЦИИ. Письмо успеет дойти до Минска. И даже ответ Нина получить успеет.
После 9 июня — перерыв в записях. В лагере было весело, интересно и не хватало времени на дневник. Очень скоро Нина будет смотреть на эту счастливую и светлую жизнь словно из другого мира и станет вспоминать каждое мгновение.
В Минске остались ее родители. Она писала им письма вплоть до 7 августа, хотя к тому времени почта СССР не доставляла корреспонденцию в белорусскую столицу уже больше месяца...
Все сдвинется с места. Потерям не будет числа. Время разделится на “до” и “после”, и переход через эту грань будет мучительным. Вот читайте...
4 июля.
Только сейчас я в состоянии описать мою жизнь за последний период... Я потеряла все: и родных, и друзей, и знакомых, и дом, и вещи, и документы. Осталась только эта несчастная жизнь, которой я не дорожу. Если бы я не поехала на Нарочь, то была бы или убита, или со всеми. Я целые ночи и дни плакала по маме и папе и вместе с тем неустанно кляла фашистов. Я не знаю, где искать мне родных. По-моему, мы потерялись навсегда. Не могу себе представить, как переживает мама, если только она осталась жива. Я молю сама не знаю кого о том, чтобы она была только жива. О папе меньше приходится говорить, потому что он наверняка в армии. Я уже написала письмо Шуре (сестра Нининой мамы, тетя Шура, жила в Свердловске. — Ред.), но не знаю, попадет ли оно к ней, так как адрес весь я не помню. Я отдала бы половину жизни, чтобы найти своих. Я так сильно переживаю. Я могу умереть от душевной боли. У меня две больные раны: Папа, Мама и Виля. Я стараюсь не думать о Виле хоть теперь, но не могу. Мне вспоминается все время, проведенное с ним... Где он сейчас, если жив? Он вероятно думает, что меня уже нет. Это вполне могло быть, потому что судьба детей в нашем лагере решалась в течение получаса. 23 июня нам сказали, что началась война... Рано утром 24-го числа мы, 500 детей, взяли с собой одеяла и свои вещи, погрузились в вагоны.
ОТ РЕДАКЦИИ. Железнодорожные вагоны были, разумеется, нарасхват. Сегодня Нина Иосифовна с благодарностью вспоминает начальника лагеря, который обеспечил срочную эвакуацию лагеря: “Хороший человек был, заботливый. Все очень хорошо организовал. И продукты из лагеря все вывез, без них нам потом туго пришлось бы. В Минске у него остались жена и двое детей. Жаль, что не запомнила фамилию...”
...Направление наше было на Минск. Но... Что творилось в этот день в Минске! Как мне говорили, вся Комаровка и Сторожовка сгорели. Только бы выбрались люди... Вокзал тоже бомбили. На чем могли уехать люди?..
ОТ РЕДАКЦИИ. В Минске уже вовсю полыхала и гремела война. 24 июня — особенно жестокие бомбардировки. Центр был разрушен почти полностью. Двухэтажный деревянный дом на шесть квартир, в котором жила семья Нины, сгорел в числе первых. С 23 июня проходила мобилизация в Красную Армию. За четыре дня под ружье встали 27 тысяч человек (население в Минске в то время — 270 тысяч). 25 июня начались ожесточенные бои за город. О многом говорит тот факт, что три стрелковые дивизии, участвовавшие в обороне Минска, в сентябре 1941 года были удостоены наименования гвардейских. Но силы были слишком неравные. Город стоял на направлении главного удара немецкой группы армий “Центр”, 28 июня фашисты вошли в Минск.
Родители Нины из города не уехали — ждали возвращения дочек (вместе с Ниной они отправили в лагерь и ее сестру Зину). Страшная особенность тех дней — по живому разъединенные семьи.
...У меня руки дрожат и сердце замирает от мысли, что многие убиты. Сначала я плакала, потом очень переживала внутренне. Я чувствовала такую слабость, что не могла стоять на ногах. На каждой станции бегала к поездам и все спрашивала, спрашивала. Ехали мы восемь суток. На станции Глубокое нас чуть не разбомбили — налет начался через десять минут после нашего отправления. Нам говорили, что едем в Москву. Но в Москву мы не попали. Поехали в Тулу, Пензу, Саранск. Остановились в районном центре Мордовской АССР. Живем пока в помещении техникума. Скоро переедем в санаторий леспромхоза. Хотя бы моей маме была хоть половина тех условий, в которых нахожусь я. Здесь я немного успокоилась. Условия очень хорошие. Красивый парк рядом. Есть радио, газеты, оркестр, площадка для танцев, кино, библиотека. Ах, Виля, Виля, почему ты не поехал со мной? Как найти мне тебя? Эшелоны из Минска ехали в разные стороны, а многие люди остались там...
А в лагере на Нарочи в последние дни было очень весело. Особенно 22 июня. В этот день было открытие лагеря. Приехал оркестр, приехали из ЦК, корреспонденты, киносъемщики. Я и еще другие девочки катались на парусной лодке и были засняты в кинохронику и сфотографированы для газеты. Весь день у нас прошел весело и бурно. Предшествующие дни были не хуже. И как внезапно все оборвалось! Я была бы самым счастливым человеком в мире, если бы только нашла маму, папу, Вилю, Яню с Леной. Бедные мои подруги, что теперь с вами?
Тетрадка вторая. 1941—1942 годы.
7 августа.
Вчера было точно два месяца, как я покинула Минск, как не видела ни мамы, ни папы, ни всех друзей. Прошло столько времени, и хоть бы слово услышала о родных. Я уже не знаю, куда писать и как действовать. Я написала запросы в Куйбышев, Саратов, Горький, Пензу, Саранск. И только от тети Шуры получила ответ. Писала я не по точному адресу, и поэтому надежда на ответ была очень малая. Но благодаря случаю письмо попало в руки тете. Ее письмо меня немного утешило. 16 июля она написала нам. Ничего о маме, папе ей неизвестно. Но я очень рада, что имею связь с ней. Если только мама жива и здорова, при помощи тети Шуры я узнаю, где она. Тетя Шура послала нам 200 рублей. Мы уже считаемся не в лагере, а в детском доме. Продолжаем жить в Кемле. Живем в здании общежития. На днях переедем в санаторий леспромхоза. Там нам придется, вероятно, и зимовать. Сейчас хожу на курсы трактористов и медсестер.
Только что написала письмо в Минск, к Виле. Вчера написала домой. А написала потому, что на почте говорят — можно писать. Одна женщина получила письмо за 23 июля из Минска. Штамп поставлен в Минске 29 июля. Мне как-то не верится. Вероятно, Минск обошли...
ОТ РЕДАКЦИИ. Довольно неожиданно, правда? Какие могли быть надежды на то, что немцы “обошли” Минск, если уже наступило седьмое августа? Нина читала газеты, слушала радио, но они не спешили говорить горькую правду. Отсюда и слухи: “Штамп поставлен в Минске 29 июля”...
...Не знаю, что творится с мамой, если только она жива. Ведь она думает, что нас уже нет в живых. Не могу никак без боли думать о ее переживаниях.
Одна девочка из нашей комнаты, Галя Вавилова, уже нашла своих родителей. Какая она счастливая!
11 августа
До вчерашнего дня все считали Минск незанятым. Но в последних известиях сообщили, что вся Беларусь и половина Украины в руках у немцев. Было сказано еще, что в Минске немцы согнали население на стадион “Динамо” и жутко издевались. Девочки из Минска все поголовно плакали. Погода вчера была очень плохая. Целый день шел дождь. Грязь непроходимая. Приходилось ходить в столовую босиком. Холодно. Под вечер дождь перестал. На площадке для танцев была музыка и танцевали. Мне не было никакого желания танцевать. Так просто постояла и ушла спать. Уснуть никак не могу. Вспоминается все прошлое. Каждая мелочь, каждый шаг восстанавливаются в памяти... Сердце, кажется, вот-вот готово разорваться. Вспоминается все время, проведенное с Вилей, хотя его было совсем немного. Вспоминаются все прогулки с Яней и Леной. Больше всего думаю о маме. Кажется, как бы я ценила ее теперь!
Только бы найти ее! Я проклинаю себя за то, что часто заставляла маму плакать из-за себя...
ОТ РЕДАКЦИИ. Не зря Нина так волновалась за мать. Елене Игнатьевне предстоял поистине крестный путь. Вместе с мужем она ушла в подполье, осенью 1942 года была арестована и брошена в застенки СД. Подверглась пыткам, была отправлена в лагерь смерти “Освенцим”...
...Когда ехала в вагоне, думала еще, что целью моей жизни будут поиски родных. Но и это стремление у меня постепенно сглаживается по мере того, как все больше и больше проходит времени, а известий никаких. Мне кажется, что уже разучилась даже гладко излагать свои мысли. Ни одна фраза, написанная мной, не выражает полностью того, что я чувствую.
...И когда кончится эта меланхолия? Мне кажется, что только тогда, когда закончится война и я найду своих родных. Война — страшное слово! Оно означает уничтожение людей людьми. Это дикая резня живых и здоровых. В мире не было еще таких войн, как сейчас, по силе своих действий и по развитию техники. Что нужно фашистам в этой войне? Им нужна только земля, территория — без городов, сел и наших людей. Поэтому они так все жгут, разрушают, всех так ненавидят...
НА СНИМКАХ: Нина Будаева. Довоенный снимок; те самые тетрадки; 1938 год. Вся семья в сборе. Отец, мать и две дочки. Нина — та, что постарше; мама (довоенный снимок).
Публикацию подготовил Сергей Пятковский.
|
