Спаслись чудом

В конце ноября 44-го наш полк тяжелых бомбардировщиков получил приказ — разбомбить несколько мостов через реку Дунай, чтобы отрезать путь для отвода немецких войск. По всему фронту шло большое наступление. Мы стояли на аэродроме недалеко от Кракова. Был ясный солнечный день, 9 часов утра. В небо взвились три зеленые ракеты — команда на взлет. Две эскадрильи поднялись в воздух. Мое место бортмеханика находилось в хвосте самолета у пулеметов. Набрали высоту 8000 метров. Здесь моему взору открылась незабываемая панорама. Под крыльями самолета лежали луга, леса, голубые озера... И Дунай, широкий, красивый.

Однако идиллия длилась недолго. За несколько километров до цели увидели “мессершмитты”. Прикрывающие нас истребители вступили в бой. Нам удалось зайти на цель, и мы стали бомбить. Израсходовав весь боезапас, начали выходить из пике, чтобы развернуться в сторону аэродрома. В этот момент я услышал какой-то скрежет и увидел густой дым, исходивший из-под обшивки самолета. Нас подбили. Через несколько мгновений поступила команда покинуть машину. Открыв дверь, спрыгнул вниз. Прошло всего несколько секунд и раздался грохот — самолет взорвался. Меня немного облило горючим. Загорелись сумка парашюта и правая сторона мехового комбинезона. Сильный порыв ветра сбил пламя, однако огонь успел повредить амуницию. Земля стремительно приближалась. Выбора не было, и, произнеся про себя “Была — не была!”, дернул за кольцо парашюта. Тот, к счастью, раскрылся. Однако стропы подгорели и начали лопаться одна за другой. Высота — около 4000 метров. Купол парашюта накренился, и меня понесло на левый берег Дуная, где я и приземлился.

Помню, про себя поблагодарил Бога за то, что спас меня и в этот раз. Сильно обгорел правый бок, и под прогоревшим комбинезоном на теле образовалось несколько пузырей. Я отцепил парашют, закопал его и двинулся небольшим лесом в сторону наших. Пройдя около ста метров, увидел висящего на дереве парашютиста. Его ноги почти касались земли. Он был без сознания. Срезал финкой стропы, опустил летчика на землю. И тут я узнал в нем своего командира — Героя Советского Союза майора Лелюйко. У меня на боку была фляжка со спиртом, с помощью которого я и привел его в чувство. Он был ранен в руку и в ногу. До фронта было около двадцати километров.

В течение восьми суток мы ночами ползли к своим, питались скудным пайком НЗ. Майор часто терял сознание. Я также был сильно истощен, болел обгоревший бок, но изо всех сил тащил своего боевого товарища. Однажды, придя в сознание, майор приказал мне пристрелить его. Разумеется, я этот приказ не выполнил. Тогда майор сам попытался пустить себе пулю в рот. Пришлось отобрать у него пистолет.

На восьмой день мы приблизились к линии фронта. Дождавшись темноты, поползли. Трава была высокой — более метра. Нам повезло — в нескольких метрах перед собой услышали тихий голос: “Хенде хох!” К счастью, это были не немцы, а наши разведчики. Они шли за “языком”. Нас доставили в штаб пехотной дивизии. Василий Петрович Лелюйко был в очень тяжелом состоянии. По рации сообщили в наш полк. Там удивились, ибо нас уже похоронили. Нас отвезли в госпиталь. За спасение жизни командира меня наградили орденом Красного Знамени.