Он — один из ведущих солистов Национального академического театра оперы, воплотивший на белорусской сцене немало ярких и запоминающихся образов. Однако свое призвание Олег Гордынец нашел не сразу. После окончания Минского радиотехнического института он год проработал на кафедре микроэлектроники этого вуза...
— Олег Альбертович, расскажите, почему в свое время вы вдруг решили кардинально поменять профессию?
— Петь мне нравилось всегда. Я любил подражать оперным певцам, а зачастую и пародировать их. Но о карьере певца не задумывался. Однако Анатолий Генералов убедил в том, что это мое настоящее призвание.
— Помогает ли техническая специальность в актерской профессии?
— Где-то помогает, где-то мешает. Благодаря техническому складу ума в консерватории по такому предмету, как гармония, у меня были только самые высокие оценки. Я успевал в голове все провертеть и выстроить цепочки, а потом уже нажать нужные клавиши. То есть мыслил я быстрее, чем играл.
Такой склад ума помогает тому, что вещи доступные и реальные усваиваешь довольно быстро. С другой стороны, быть может, у меня ассоциативное мышление не такое, как у большинства актеров. Иногда возникают самые неожиданные ассоциации, и тогда требуются дополнительные объяснения режиссера.
— В вашем репертуаре не один десяток партий. Есть ли среди них любимая?
— Мне очень нравится роль жреца Захарии из оперы “Набукко” Верди. Эта партия — одна из сложнейших в мировом басовом репертуаре. Впервые мы исполняли “Набукко” в Германии в 1999 году. Минувшим летом наш театр тоже был там на гастролях, и среди прочих опер мы показывали эту.
В этой стране люди очень хорошо относятся к классической музыке. На наших спектаклях были абсолютно полные залы — от полутора тысяч до тринадцати тысяч человек. Мне, например, вообще сложно представить, как можно собрать такое огромное количество людей на концерт классической музыки в Беларуси.
— Почему, на ваш взгляд, так происходит?
— Я никак не могу понять. Ведь эстрада уже давно должна была надоесть белорусским слушателям своим постоянным повторением. Эстрадные вещи от повторения деградируют в отличие от классики, которую чем больше слушаешь, тем она понятней и прекрасней. В этом, наверное, основное различие между эстрадой и классикой. Эстрада надоедает через определенное время, а классика остается на века.
— Кто ваши кумиры среди оперных исполнителей?
— Мой любимый тенор — Джузеппе Джакомини. Из басов очень нравится Роберто Скандиуцци. Когда я готовил партию Захарии из “Набукко”, то слушал его великолепное исполнение. Мне также очень нравится Николай Гяуров.
— Как вы думаете: оперы стоит исполнять на языке оригинала или их надо переводить?
— Все зависит от того, в какой стране поешь. Я никому из иностранцев не рекомендовал бы петь немецкую оперу в Германии на языке оригинала. А что касается опер итальянских, то, насколько я знаю, русские, белорусские, украинские, чешские, болгарские певцы неплохо справляются с текстом оригинала и уже месяца через три-четыре могут петь даже без акцента. Опера лучше поется на языке оригинала, но мне кажется, что в театре неплохо было бы использовать еще и бегущую строку.
— Есть ли у вас своя технология работы над образом?
— Вопрос в том, насколько режиссер будет учитывать мою индивидуальность. Например, когда в нашем театре шла опера Сергея Кортеса “Визит дамы”, приглашали двух людей из цирка. Они изображали гимнастов, в конце эти персонажи убивали главного героя. Причем делали это не на глазах у зрителя, а окружали его, загоняли в какую-то комнату, заходили туда за ним и вроде как расправлялись. Однако зрители так и не понимали, чего же хотят от героя эти гимнасты.
Тогда Кортес обратился ко мне. Я вышел на сцену и вместо “моста” показал двойной бицепс. В зале была овация; потом я жонглировал реальной двухпудовой гирей. А самое главное, в финале мне удалось добиться того, чего не могли достичь те самые гимнасты: дать понять зрителю, что за дверью главного героя убивают. То есть я могу не двигаться на сцене, не делать ни “колес”, ни “мостов”, а просто выйти и стать, и образ будет предельно ясен и понятен.
— Жонглировать на сцене двухпудовой гирей для оперного певца в порядке вещей?
— Для меня это легко. Дело в том, что еще будучи студентом радиотехнического института я стал мастером спорта по греко-римской борьбе. После поступления в Академию музыки борьбу пришлось бросить. Я начал заниматься тяжелой атлетикой и добился неплохих результатов. Правда, сейчас отхожу от занятий спортом, рассчитанных на высокий результат. Тем не менее занимаюсь со штангой 4—5 раз в неделю. В основном это жим лежа. В данном виде я стараюсь готовиться и раз в год выступать на ветеранских соревнованиях.
Кроме того, каждым летом хожу в поход. В этом году мы были в Саянах. Спустились с юга на север по достаточно бурной речке в сторону Ангары и пересекли горные хребты Восточных Саян. Туризмом я занимаюсь тоже достаточно серьезно. Мне удалось пройти два каньона, которые до этого никто из белорусов не проходил. Первый — на реке Китой в Саянах, а второй — на реке Аргут, Алтай.
— Что же для вас важнее: театр, спорт или туризм?
— Дело в том, что я существую в трех мирах. Я как бы перехожу из одного состояния в другое. Любой человек, помещенный в одну и ту же среду, застаивается. Он должен менять обстановку, чтобы потом вплеснуть в себя новые силы, впечатления, свежесть мотиваций. Тогда он начинает трудиться с новым энергетическим посылом.
Интервью провела Ольга Полякова.
| 
