Кончался недолгий зимний день в лесу. Последние лучи заходящего солнца еще освещали верхушки сосен и елей, росшие на близлежащих холмах, а здесь, в низине, где протекал ручей с темными пятнами незамерзших полыньей, уже опускалась бледная синь сумерек.
Я торопливо шел по тропе, петляющей по берегу ручья, надеясь засветло добраться до кордона лесника. По привычке внимательно осматривал оба берега, поросшие козьей ивой и осинником.
Пороша, выпавшая вчера ночью, хорошо сохраняла следы, оставленные стайками неугомонных дроздов, прилетавших поклевать последние опавшие ягоды калины. Вот от ручья потянулись крестики-следы куропаток, заканчивающиеся узорчатыми ямками — отпечатками крыльев.
Тропа круто сбегала вниз к узкому перешейку, отделяющему ручей от старицы. Сейчас в мелководье вода в старицу не текла, и вся она состояла из отдельных промерзших луж, прикрытых сверху тонким, ломающимся под ногами льдом.
Мое внимание привлекли натоптанные тропинки, протянувшиеся по всей старице. Я остановился, раздумывая, не подойти ли поближе и посмотреть, кому же принадлежат следы. И вдруг из-подо льда послышался шорох. Он был настолько явственно слышен, что можно было представить, как там внизу ломается пористый, куржавелый ледок. Было ясно, что кто-то пробирается к отверстию норки на краю одной из луж. Я затаился, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Вот этот кто-то добрался до края лужи и остановился. Так прошло минуты три. И вдруг из норки на белый снег вынырнула красным языком пламени ласка и стремительными прыжками начала уходить от меня. Мне показалось, что она что-то держит в зубах. Отбежав шагов на двадцать, ласка оглянулась, и я увидел в ее зубах лягушку. Вот зачем лазила рыжая разбойница под лед! Постоял еще несколько минут, прислушиваясь, не повторится ли опять шорох подо льдом, но было тихо, и я продолжил свой путь.
Иван Кононов.
|
