Убежден: у многих, кто слышит голос Муслима Магомаева, и сегодня сладко замирает сердце. Для памяти сердца это громкое и всегда юное имя.
Не скрою, с волнением я ждал встречи с ним. И она состоялась в Могилеве на фестивале “Золотой шлягер”. Для себя я понял главное: Муслим все тот же прекрасный музыкант, человек высокого интеллекта, благородства и вкуса. У него свой шарм в движениях, в манере держаться, в неторопливой и сочной речи. Даже в воспоминаниях у него свой пристрастный взгляд на общеизвестные понятия.
— Шлягер не может жить десятилетиями. Тогда он уже не шлягер, а классика, — затягиваясь неизменным “Мальборо”, замечает Муслим. — В Америке в любом фирменном супермаркете или салоне вы не услышите попсу, там звучит мировая песенная классика: Фрэнк Синатра, Лайза Минелли, “Битлз”, Барбара Стрейзанд.
Если бы композиторы сейчас написали песни в духе моей молодости, их сочли бы старомодными. Это сейчас называется ретро. Хотя я с этим не совсем согласен, как и с названием “Это было, было...”. Мы еще пока живы, слава Богу! — продолжает Муслим. — А петь то, что пишут сейчас, я не могу, мне поздно менять имидж. Я не собираюсь долго задерживаться на сцене, и мне того репертуара, который я пел, вполне достаточно.
Теперь Муслим Магомаев не любит гастроли. Больше чем на два дня не выезжает из Москвы.
— В основном я езжу с сольными концертами. Никогда не был тусовщиком, старался не участвовать в сборных солянках-концертах. И общаться с залом я не любил. Только недавно стал это делать. А не разговаривал со сцены с публикой потому, что считал: это несет немножко дешевый налет. Некоторые мои коллеги как-то заигрывали с людьми, я же был всегда строг в этом. Но один раз попробовал. И сейчас мне кажется, что люди с большим удовольствием поют вместе со мной, им это нравится. Мне тоже. Слияние публики и певца — это интересно и радостно.
Поинтересовался я отношениями Магомаева с телевидением.
— О-о-о! У нас сейчас все закрывают на телевидении, — огорченно ответил певец. — Особенно то, что касается классики. Мою передачу прикрыли. Святослав Бэлза сказал: “Мы будем бороться”. Но почему? Не я просил, а меня просили об этих передачах. Мы же начали для того, чтобы я рассказал о своих любимых певцах. А любимых исполнителей у меня почти не осталось. Я не могу рассказывать о тех, кого не люблю. Не люблю равнодушия. Мы хотели сделать цикл: о Каррерасе, о Доминго и о Паваротти. Каррераса и Доминго я взял на себя. А Паваротти? Я сказал: “Слава, делайте сами. Я не могу кривить душой, я недолюбливаю этого певца, что есть, то есть”. Больше ни о ком я не писал бы сценариев. О Марио Ланца я написал потому, что с детства очень любил его пение. Он был близок мне по духу. Когда я узнал о его судьбе, она меня очень взволновала, поэтому писать телесценарии о нем было интересно.
— А вы пользуетесь компьютером? И каким?
— У меня “музыкальный” компьютер “Макинтош”. Я дома сам делаю все фонограммы, не обращаясь к студиям и аранжировщикам. Даже работая с аранжировщиками раньше, я все равно сам практически все писал, им оставалось только переносить на оркестр. Теперь сам фантазирую. К примеру, спел в одной аранжировке несколько раз, надоело, снова что-то добавляю, изменяю. И всегда свежее звучание.
— Занимаетесь ли вы, Муслим Магометович, педагогической работой?
— Нет. Один раз я подготовил своего друга, которого хотели исключить из консерватории по профнепригодности. И он вызвал в зале аплодисменты. Сейчас он поет в Санкт-Петербурге. Я работал месяц и понял, что педагогом можно стать только тогда, когда уйдешь со сцены. А петь и преподавать — что-то где-то недодать.
— Вот все говорят, что эстрада наша болеет. Чем?
— Не эстрада больная у нас. У нас больное телевидение. И все мы стали больные из-за денег. Телевидение хочет иметь их как можно больше. Есть спонсоры, которые за деньги могут любую бездарность вытянуть и сделать популярной, а телевидению только деньги дай, оно будет эту бездарность крутить десятки раз, навязчиво делая нового “гения”. Если б не эта ситуация, у нас был бы естественный отбор. Я не считаю, что эстрада больна: ведь есть и талантливые люди.
— Вспомните свое оперное творчество.
— После стажировки в Италии в 1963—1964-м три-четыре года я довольно плодотворно работал на оперной сцене, пел почти во всех крупнейших театрах. Пожалуй, только в Минске не пел. Первое время на “классических” сценах, как зал Чайковского, пел только классический репертуар — арии. Но в конце программы публика все равно просила меня петь неаполитанские, итальянские и другие эстрадные песни.
Я думал, что девочки и мальчики, которые пришли “на меня” как на эстрадного певца, могли бы почерпнуть для себя и что-нибудь из классики. Что и случилось. Судя по письмам, многие стали любить классическую музыку. Потом меня все-таки эстрада затянула. Ну а оперным певцом я никогда бы не смог стать. Потому что я не люблю рамки в своем творчестве. Не одну песню — правда, советуясь с композитором, — я переделывал на свой лад, иногда даже совершенно изменяя ее суть. А классику надо петь так, как она написана.
...Я вспоминаю мою московскую юность. Тогда в Большом театре царил замечательный тенор Сергей Яковлевич Лемешев. Популярность его была бешеной, не было отбоя от поклонников. В “Крокодиле” появился фельетон, в котором живописали бегство популярных артистов от почитавших их толп. Я напомнил Муслиму Магомаеву о его концертах, охраняемых конной милицией, о преследовавших его девушках, о плотных заслонах у всех входов и выходов с концертных площадок. И певец рассказал, как однажды в Ялте после выступления пришлось ему спасаться бегством из окна второго этажа.
— А там ждала машина, — улыбался Муслим...
Авенир Вайнштейн. Фото автора.
|
