С сумой по белу свету...

В обществе к ним относятся неоднозначно. Кто-то, навеки отрекшись от сумы, бросит косой взгляд на этакого субъекта, покачивающегося у ближайшей пивной, и с отвращением сплюнет. Хорошо, если в сторону. Другой, с равнодушием глядя на пустую протянутую руку, перекрестится и пройдет мимо. Третий, возможно, подойдет и даже подаст милостыню. Но не из чувства жалости. А чтобы успокоить свою совесть и не упрекать себя тем, что, имея достаток, не поделился с ближним. Своеобразный налог на совесть платим...

Не пройдут мимо и старушки, усердно молящиеся за искупление всех мыслимых и немыслимых грехов. Не лишенные предрассудков, они верят: деньги, которые человек дает нищим, — то единственное, что он сможет забрать с собой в мир иной. Считается еще, что милостыня, которую подают оборванцу, принимается самим Богом. А потому и помогают им, убогим.

На вокзале, у расписания электричек, небритый, со всклокоченными волосами старик в потрепанном пиджаке, в сотый раз пересказывая историю своего “боевого прошлого”, настойчиво выпрашивает деньги на лечение жены. Операция, мол, дорогостоящая, “у нас не делают”. Люди верят. Дают кто сколько может. Старик не унимается. Взяв деньги и аккуратно сложив в пачку из-под сигарет “L&М”, он принимается отчитывать прохожего, что тот слишком мало дал, что деньги мелкие: в больнице, мол, не примут.

Мешать “заботливому” супругу столь нагло, но, тем не менее, успешно выклянчивать деньги не хотелось. Но и отказываться от такого случая не собиралась.

...Со стариком мне повезло. В плане словарного запаса нецензурных слов он оказался хорошо подкованным. Любезно (насколько позволяло его воспитание) объяснил, что конкурентки, отбивающие хлеб у “честных граждан”, ему не нужны. Пришлось брать хитростью... Благо магазин, где продукцию тем, кому нет 18 лет, продавать строго воспрещается, оказался рядом. Федор (так звали старика) повеселел, заметно оживился. За словом в карман старик не лез...

Когда-то он, подающий надежды молодой инженер, мечтал о хорошей работе и любящей жене. Работа действительно была хорошей, а вот с женой не повезло. После рождения дочки начала пить, не ночевала дома, в итоге ее лишили родительских прав. Не сумев справиться с проблемой, сдался и Федор. Девочку при живых родителях определили в Дом ребенка. Некоторое время супруги еще жили вместе, а потом разошлись — каждый пошел своей дорогой. Квартиру собирались разменять, но во время очередной дружеской посиделки случился пожар. Все, что было в доме, сгорело. Так Федор пополнил категорию лиц “без определенного места жительства”. Еду, одежду и другие необходимые вещи находит на свалке. Там же соорудил себе из подручных досок и фанеры сарайчик. Словом, живет почти как Диоген.

— Почему к дочке не едете? — спрашиваю. — Родного отца-то ведь не бросит.

— Не хочу идти к ней с протянутой рукой. У чужих прошу — у своей не стану.

— И много дают чужие?

— Да по-разному. В метро, например, много не заработаешь — милиционеры прогоняют. В электричках, если не высадят, за день до 20—30 тысяч насобирать можно. Не много, но на самое необходимое хватает.

Уточнять, что Федор подразумевает под “самым необходимым”, не стала. Догадывалась, что старик — завсегдатай винных магазинов, но учить жизни не посмела. От сумы не зарекаются...

Алексею повезло больше — где-то в глубинке его ждет мама. После окончания девятилетки в сельской школе дальше учиться не захотел, работать тем более. Переехал в город. Пока были деньги, были и друзья, и жилье. Когда мать ушла на пенсию и перестала помогать непутевому сыну — друзья тоже отвернулись. Алексей оказался на улице. К уличной жизни привык скоро — нужда заставила. Не стеснялся стоять с протянутой рукой, ночевал на вокзалах, в подъездах. Несколько раз его забирала милиция. Но он не унывает. К матери возвращаться не собирается, а жизнью, как утверждает, вполне доволен. Таких людей, как Алексей, называют идейными бомжами. Они не боятся ни холода, ни голода, следуя принципу: “Наша крыша — небо голубое. Наше счастье — жить такой судьбою”.

Казалось, живет человек сам по себе, никому не жалуется, проблем особых не создает, не требует повышения зарплаты, улучшения медицинского обслуживания. Все бы ничего... мать жалко...

Вечером у магазина “Палессе” особенно людно. У стены под выцветшей кепкой сидит немолодой мужчина. Когда ему надоедает дремать, он со странным удовольствием принимается “чистить прохожих”, перемежевывая мат в их адрес с требованием дать денег. Как ни странно, подавать начинают гораздо активнее. Мужчина не брезгует: берет все — и десятки, и сотни. Дальше как получится. Если милиция не тронет. Вечер обещает быть интересным. В противном случае отоспится в участке. И так изо дня в день...

Так что же заставляет нас подавать милостыню? Знаем ведь, что деньги на лечение жены — всего-навсего примитивная уловка, а протянутая рука, так жаждущая хлеба, через час-полтора с удовольствием осушит стакан. И все равно подаем. Может, чувствуя перед этим убогим какую-то вину? А жертвуя малым, втайне надеемся на большее?

Как утверждают священнослужители, даже малая милостыня искупает смертные грехи. И уж если помогли убогому — не стоит гадать, на что он истратит ваше подаяние.