Лешкины обеды

— Золотые наши идут!— кричит женщина с помятым лицом, выдающим в ней страстную поклонницу спиртного.

— Салют, ребята! — приветствуют нас те, кого принято называть пьяницами, бомжами и нищими. Сегодня на обед их собралось человек семьдесят. Ведут себя на удивление дисциплинированно — стоят по одному в ровной очереди, которая тощей змейкой уходит на невысокий холм. Он служит местом “раздаточной” на этом пире. Сама “столовая” впечатляет, она представляет собой достаточно большое незастроенное место почти в центре города, заваленное снегом. С одной стороны — глухой длинный забор, с другой — возводящееся здание.

— Нас сюда загнали, — поясняет Леша, поймав мой удивленный взгляд. — Понимаешь, мы раньше обеды организовывали возле мест, где нуждающихся людей много: пункты приема стеклотары, вторсырья. Но жителям близлежащих домов это очень не нравилось. Они постоянно приходили ругаться, милицию вызывали, которая нам потом пыталась приписать несанкционированный митинг. Я им объясняю, это не митинг, мы просто кормим нуждающихся людей. Что в этом плохого? Недавно перенесли обеды на это место, вроде бы никому не мешаем и слава Богу.

... Пока “золотые” заносят на холмик табуретки, чтобы поставить на них большую кастрюлю с супом, ведро с кашей и большой бидон с чаем, в очереди начинается оживление. Люди предвкушают горяченькое. Леша срывает слой скотча с крышки кастрюли, наклеенный для удобства перевозки...

— Ага, здесь картофельный суп с луком и морковкой. В ведре — рисовая каша с кукурузой. Это вкусно, — говорит Леша. — Мы тут сами иногда едим, если дома перекусить не успеваем. Вот этот суп, например, очень питательный, хоть и вегетарианский. А еще он очень дешевым выходит. За двадцать баксов можно человек шестьдесят накормить и “первым”, и “вторым”.

... Ровно в три часа дня обед начинается. Меня ставят по левую руку от Саши, который сегодня наливает суп. В мои обязанности входит передавать парню тарелки. Хотя организаторы обеда всегда покупают одноразовую посуду, завсегдатаи предпочитают питаться со своей “тары”.

Одним из первых за горячим с пластиковым ведром из-под майонеза лезет Джонни, местный бомж, фигура во всех смыслах примечательная. По признанию самого Джонни, когда-то он “почти закончил БНТУ”, был гениальным гитаристом, подводником, грузчиком и еще Бог знает кем. Единственное, чего у него не отнять, — умение общаться. Поэтому Джонни ходит в любимчиках у организаторов обеда и иногда позволяет себе наглеть. Он чуть ли не единственный приходит на это мероприятие подшофе, остальные — держаться.

— Вы мне побольше супчика налейте. Я вот уже сразу и с майонезиком, чтоб вкусней было,— растягивается в щербатой улыбке небритое лицо Джонни. На стенках ведерка действительно висят остатки недоеденного майонеза. — Мне, слышь, штаны нужны и рубашка, принеси...

— Мы им одежду “под заказ” приносим, — поясняет Леша, пообещав Джонни выполнить просьбу на следующей неделе. — Раньше брали в одном из столичных секонд-хендов то, что не покупалось месяцами. Но в последнее время все реже туда заходим — у них сейчас не лучшие времена. Теперь приносим то, что сами когда-то надевали.

Я едва успеваю дослушать Лешу до конца, как прямо над ухом мужской голос произносит:

— Parle vu France? — так обращается ко мне мужчина преклонных лет с бородой “лопатой”, больше похожий на ученого или академика, чем на бомжа или пьяницу. — Sprechen Sie Deutsch? Do you speak English? — настаивает “академик”, приняв мое молчание за отказ.

— Yes, I do, — отвечаю я, и мужчина продолжает говорить со мной на очень приличном английском языке со всеми необходимыми артиклями и правильным согласованием времен. На том же языке он отвешивает мне несколько комплиментов и, откланявшись, отходит в сторонку, чтобы поесть.

— А ты, что думала, к нам тут одни “алконавты” приходят? — улыбается Леша. — Тут бывают вполне приличные люди, просто обстоятельства у них складываются так, что приходится идти сюда. Одно время к нам эстонец ходил. Женился на белоруске, пожили они годик-другой, а потом она его выгнала из квартиры. Так он по подвалам ночевал — податься ему некуда было, у него же здесь ни друзей, ни знакомых. Или вот еще. Молдованка с ребенком к нам приходила. Они в Минске где-то с месяц на кладбище на Козлова жили. Мы ей билеты купили обратно, на родину. Надеюсь, там ей лучше. А еще пенсионеры приходят. Им на жизнь не хватает пенсии, вот у нас и питаются раз в неделю, чтобы хоть как-то свести концы с концами. У одной сын вышел из тюрьмы, начал пить. В итоге все пропил, что в доме было. Тогда начал пенсию у матери забирать и покупать на нее “горючее”. Так она приходила сюда и поесть, и пожаловаться.

Едят “посетители” Лешкиных обедов молча и торопливо, чтобы быстрее снова стать в очередь. Если повезет, то, сославшись на болеющую жену, мать, подругу, мужа и еще Бог весть какую родню, удастся получить двойную порцию, а то и взять про запас, чтобы поужинать. Когда весь суп уже разлит по “таре” и съеден, а каши остается совсем немного, таких “просителей” становится больше и от дисциплины не остается и следа. Каждый пытается оказаться поближе к “раздаточной” или хотя бы просунуть руку с “тарелкой” между тел более прытких впередистоящих. Из-за этого люди у ведра с остатками каши напоминают индийских богов со множеством конечностей.

— Всё, каши больше нет, — объявляет Саша, снимая ведро с табуретки. — Приходите на следующей неделе в три.

Немного постояв у “раздаточной”, люди разбредаются по своим делам. Идут, как и стояли в очереди, — по одиночке. И от этого иллюзия их единения разбивается вдребезги.

Напоследок я наконец-то задаю Леше главный вопрос:

— Почему ты этим занимаешься?

— Почему-почему,— передразнивает меня парень. — Да потому что это люди, такие же, как мы. Они бы работали, но их никуда не берут из-за того, что многие сидели в тюрьме, вышли оттуда больными. Они стали никому не нужны. Нам удобно их не замечать. Поэтому мы ведем себя так, как-будто таких людей, как Джонни и ему подобных, нет. Но они-то есть... Все, что я могу для них сделать — накормить раз в неделю и принести свою одежду. Пусть это немного, зато от души.