Комкор Гай

Многие страницы жизни и деятельности Г.Д.Гая связаны с Белоруссией и Минском. На белорусской земле он воевал с польскими войсками, а затем в 1923—1925 годах служил командиром 7-й Самарской кавалерийской дивизии и 3-го конного корпуса Западного фронта в Гомеле и Минске. В 1923 году Гай был избран депутатом Минского горсовета от красноармейских частей города.

Новые встречи Гая Дмитриевича с Минском состоялись в январе 1930 и в июле 1935 года. Последний раз он был приглашен руководством БССР по случаю 15-летия освобождения Белоруссии от польских оккупантов и вручения республике ордена Ленина.

Мы остановимся на малоизвестных и неизвестных страницах жизни и деятельности Г.Д.Гая.

Во время советско-польской войны в августе 1920 года под натиском превосходящих сил противника соединения Западного фронта начали отход от Вислы. Это потребовало огромного напряжения сил, мужества и выдержки. Через сутки ударные группы польских войск подошли к Западному Бугу, а 5-я польская армия перерезала коридор между рекой Нарев и Восточной Пруссией.

3-й конный корпус, 4-я армия и две дивизии 15-й армии в течение двух дней вели упорные бои, стремясь пробиться на восток. Исчерпав все свои боевые возможности, эти войска вынуждены были перейти границу Восточной Пруссии, где были интернированы.

А кавалеристы Гая яростно атаковали, прорывая одну за другой польские линии, натыкались на новые, превосходящие численно части густых пехотных колонн. 25 августа после десятидневных конных боев снова прижали поляки Гая к границам Восточной Пруссии, и ничего не осталось ему, как перейти прусскую границу.

На родину комкор вернулся только в октябре 1920 года.

В 1930-е Гай стал одним из первых видных советских военачальников, ставших жертвами политических репрессий.

Начальника кафедры военной истории, профессора Гая арестовали в июле 1935-го во время пребывания в Минске. Это произошло ночью в одном из номеров гостиницы “Европа”, где он проживал вместе со своей женой Натальей Яковлевной.

А дальше произошли события, которые, с точки зрения руководства НКВД, можно назвать “ЧП”. Пожалуй, это был единственный случай, когда сбежал из-под ареста видный советский военачальник.

Автору этих строк удалось познакомиться с одним из документов, которые хранятся в архиве под грифом “Совершенно секретно” и только недавно рассекречены.

В конце октября 1935 года нарком НКВД СССР Генрих Григорьевич Ягода читал и перечитывал текст агентурного донесения: террорист Гай на станции Берендеево Северной железной дороги бежал.

“Гая Гай 22 октября 1935 года в 19 часов вечера перевозился поездом N 64 в вагоне N 10 в составе оперода Рязанова. Н., члена ВКП(б) с 1932 года, сотрудника ОГПУ—НКВД с 1923 года, и красноармейцев 3-го дивизиона 3-го полка ОДОН НКВД Васильева, члена ВЛКСМ, и Середы, члена ВЛКСМ. Гая Гай был направлен в место заключения — изолятор.

Комиссар оперода Рязанов, старший спецконвоя, был в 15 часов проинструктирован начальником 4-го отделения Сидоровым, указавшим Рязанову на возможность побега и убийства Гая Гай. Рязанов, в свою очередь, предупредил красноармейцев Васильева и Середу о необходимости тщательного наблюдения за конвоируемым.

В пути следования Гая Гай нервничал, в разговоре с Рязановым высказывал уверенность, что его убьют, просил конвоиров передать его вещи семье. А на самом деле готовил побег.

Обстоятельства побега: он дважды просился в уборную. Первый раз был сопровожден Рязановым и красноармейцем Середой с соблюдением уставной службы. Второй раз после отхода поезда со станции Берендеево в 22 часа он был выведен в уборную Рязановым и Васильевым. На этот раз без караульной службы — никто из сопровождающих Гая не вышел из вагона для наблюдения за окном уборной. Оба оставались в вагоне, который двигался.

По показаниям Васильева, Гай после оправки внезапно ударом плеча разбил два стекла и выбросился из окна туловищем вперед. Поезд остановился на расстоянии 250—300 метров от места, где выбросился Гай.

Двадцатипятиминутные поиски, предпринятые Рязановым и Васильевым на месте побега Гая, результатов не дали. Следов крови не обнаружено. Не было возможности использовать розыскных собак.

Для поиска Гая приняты экстренные меры: даны телеграфные указания всем УНКВД о розыске и аресте Гая, о предупреждении возможности побега его за границу; проверялись поезда и московские вокзалы; проводились специальные мероприятия по линии милиции и уголовного розыска; поставлена засада у квартиры Гая, а также велось наблюдение по знакомым Гая; оцепили район побега по линии: Александров—Киржач—Ростов Ярославской—Ярославль и Углич и т.д.

По линии побега произведены розыски, в частности, мобилизована группа оперативников Переяславского и Александровского РО. Создали мобильную группу партийно-комсомольского актива на станции Берендеево, оповещено все население близлежащих сел, а также активы колхозов и совхозов, организована конная группа. Вызвана маневренная группа. Выделены собаки.

Велось форсированное следствие. Рязанов, Васильев и Середа были обезоружены и задержаны на станции Берендеево”.

В результате всех этих действий Гай был арестован. Его имя было поставлено на учет самим И.В.Сталиным. В октябре 1935 года в своем письме с юга Молотову, Кагановичу и Ягоде вождь писал:

“Видно, что чекистская часть НКВД не имеет настоящего руководства и переживает процесс разложения... Я думаю, что чекистская часть НКВД болеет серьезной болезнью... Пора заняться нам ее лечением”.

Для Ягоды это был явный “прокол”, снижение авторитета, свидетельство о разлаженности в работе, потеря “очков”.

Среди рассекреченных архивных фондов — письмо начальника кафедры военной истории Военно-воздушной академии им. Жуковского, профессора Г.Д.Гая на имя наркома НКВД Г.Г.Ягоды. После долгих поисков Гая поймали, а затем много раз допрашивали с применением самых страшных пыток.

Приведем фрагменты из этого письма, датированного ноябрем 1935 года:

“Тов. Ягода! Я совершил весьма тяжелое, ужасное преступление перед партией — товарищем Сталиным. Будучи выпивши, в частном разговоре с беспартийным я сказал, что “надо убрать Сталина, все равно его уберут”... Мне тяжело вновь повторить содержание разговора, подробности которого известны.

Это ужасное преступление я совершил не потому, что я контрреволюционер или оппозиционер, что я не разделяю генеральную линию партии. Я не состоял в антипартийных организациях и не вел подпольную борьбу с партией. Это я Вам докладываю совершенно точно. И это можно доказать всей моей прошлой общественно-политической и общественной работой...

Осознав всю глубину совершенного мной преступления, я готов окончательно и бесповоротно порвать с товарищами и средой, которые оказывали на меня влияние. Я прошу партию и умоляю (Вас, в частности, тов.Ягода) дать мне возможность искупить свою вину перед партией, перед вождем партии тов. Сталиным. Я умоляю Вас, если возможно, верните меня в органы НКВД, дайте мне самое опасное поручение, пошлите меня в самые опасные места, пошлите меня на границы СССР (Сибирь, Маньчжурия, Монголия, Туркестан — все равно), где бы я мог вновь своей кровью, своими подвигами еще раз доказать свою преданность партии, Сталину, искупить свою вину. Ничего мне не жаль, ни семью, ни малолетнюю дочь, ни инвалида — престарелого отца, мне жаль до жгучей боли имя старого боевого командира Красной армии “Гая”, которое я так необдуманно осрамил.

Тов. Ягода, мне очень больно об этом говорить. Вам, старому организатору и командиру Красной гвардии и армии, все это должно быть известно.

Я не могу, я не хочу, я не мыслю себя вне рядов славной ленинско-сталинской партии ВКП(б).

Умоляю еще раз партию простить меня и дать возможность своей кровью искупить свою вину.

Гая Гай.

В камере темно, да и слезы мешают писать.

Ноябрь 1935 г.”.

Данное письмо не внесло никаких изменений в положение Г.Д.Гая. Допросы и пытки продолжались. Дни и месяцы жизни этого человека были сочтены.

Гая Гай был расстрелян 11 декабря 1937 года. Ему было только 50. Посмертно он реабилитирован.

Комкор Красной армии Г.Д.Гай был учителем и воспитателем целой плеяды талантливых советских полководцев. Среди них — Маршалы Советского Союза Г.К.Жуков и И.Х.Баграмян.