Хожу, смотрю, думаю. Думаю о жизни, смотрю на природу и в то же время прекрасные плоды труда рук человеческих, хожу словно по маленькому клочку японской земли величиной всего в два десятка квадратных метров. Клочок этот находится совсем рядом с Минском, в ничем не примечательной, разве что наличием небольшого конно-спортивного комплекса, деревне Дещенка.
Долго ли можно ходить по такому крошечному пространству, если, конечно, это не пространство тюремной камеры? Замечаю, что прошло уже с полчаса, а я все еще не разобрался ни в одной из десятков загадок этого пространства. Созданное человеческими руками, оно совершенно, как совершенна никогда и никем не тронутая природа. Рожденное человеческой мыслью, оно порождает сотни мыслей о смысле бытия, как падение одного камня порождает камнепад в горах.
Камень, вода и дерево — вот три главных составляющих этого творения. Мы хорошо знаем, как изменчива вода. Но не менее изменчивыми, оказывается, могут быть и камни, и деревья. Потому что изменчива прежде всего душа, и нужно понять души камней, деревьев и воды, чтобы осознать изменчивость их форм...
— Алекс Бег, — представился на пороге своего небольшого дома создатель и хозяин этого японского оазиса посреди чисто белорусского пейзажа, когда мы приехали в деревню Дещенка. Странное имя, подумал я. Но потом понял, что хозяин его так же таинствен, как и его творения.
Всю свою жизнь он посвятил спорту. Занимался бегом на короткие дистанции. Объездил полмира. Выступал на различных соревнованиях, в том числе чемпионатах мира и Олимпийских играх. Потом долго занимался тренерской работой в обществе “Динамо”. Имел звание майора милиции. Постоянно жил в Москве, но так случилось, что, выйдя на пенсию, перебрался в Минск. В городе заскучал. Продал минскую квартиру и переселился в деревню. Здесь посвятил себя совершенно новому делу. Делу, которое требует не только кропотливости и терпения, но и совершенно неординарного взгляда на жизнь. Как известно, спринтеры — люди взрывные. Чтобы пробежать стометровку за десять секунд, нужно иметь не только крепкие ноги, но и соответствующий характер. Новое увлечение предполагало как раз противоположные черты характера. На создание одного произведения в его коллекции уходило от десяти лет и больше.
Словом, Алекс Бег — это псевдоним бывшего спортсмена.
— Прошлое не забывается, — говорит он. — В свое время объездил десятки стран. Соревновался с такими великими спортсменами, как, например, Борзов. И все же прошлое пусть остается в прошлом. Когда-то бег для меня был смыслом жизни. А сейчас я просто садовник. И смысл моей жизни совсем в другом...
Думаю, не стоит заставлять делиться воспоминаниями человека, который по каким-то причинам делиться ими не хочет. Тем более что разговор наш, естественно, зашел именно о садоводстве. Но совсем не простом. Я бы сказал, о философском садоводстве или о садоводческой философии. Но вернемся в японский сад, или, как еще говорят, японский садик, по которому я долго бродил один, пытаясь понять его сокровенный смысл. И первое, что я понял: масштаб его совсем не определяется размерами. Масштаб его определяется прежде всего органичным соединением реального и ирреального, естественного и искусственного.
В основе его — маленькая река, которая вытекает из-под камня. Хотя река и миниатюрная, ручьем ее назвать нельзя. Она как бы зарождается бурным потоком в горах, потом долго и плавно течет по равнине и, наконец, впадает в озеро. Через реку построены маленькие мосты, по которым можно пройти, на берегах растут такие же миниатюрные рощицы, в которых живут удивительные каменные животные. Это только на первый взгляд кажется, что они неподвижны; на самом деле животные эти бродят по скалистым берегам и вглядываются в меняющиеся потоки воды. Воды, которая течет из ниоткуда в никуда. Вдоль реки лежит дорога к беседке для чайных церемоний. Ночью она освещается каменными фонарями, лучи которых причудливо ложатся на землю. Каменные животные приходят на этот сказочный свет. Причудливые деревья в прибрежных рощицах в этом свете кажутся также сказочными...
Алекс Бег создавал свой японский сад много лет, еще много лет придется потратить, чтобы придать ему задуманные формы и вид. Впрочем, скорее всего, процесс этот никогда не закончится, поскольку к совершенству можно только стремиться, но достичь его нельзя.
Еще одно увлечение бывшего спортсмена — культура бонсай. Оно также требует времени, и немалого.
— Только после десяти лет начинается бонсай, — говорит он, показывая маленькие деревья, растущие на блюдах и в горшочках, которые впервые в эту весну он вынес на свежий воздух из дома. Некоторые из них, казалось, выросли из маленьких отверстий в камнях. Интересно, что эти деревья совсем не напоминают уродливых карликов. Здесь, опять же, масштаб не совпадает с размерами. Скорее, они напоминают древних, но не старых мудрецов, знающих истину, которая пока не ведома нам.
Сведения о японских садах я почерпнул из книг позднее. Первым и самым сильным знанием была первая встреча с японским садом. Но есть на приусадебном участке Алекса не менее удивительное сооружение. Это небольшая оранжерея, точнее, зимний сад, который он пристроил к стене своего дома. Здесь растут и даже плодоносят экзотические растения буквально со всех концов света — от Северной Америки до Южной Австралии.
Чего стоит, например, роскошная американка агава, на фоне которой мы и cфотографировали Алекса. Она не только прекрасна, но и загадочна. Цветет только на пятнадцатом году своей жизни и тут же погибает, оставляя потомство. Если соседи по деревне в основном традиционно лакомятся клубникой и смородиной, яблоками да сливами, то на столе у Алекса и его жены Лены регулярно появляются бананы, гранаты, киви и даже фейхоа и ананасы, созревшие в хозяйской оранжерее. Мандарины, персики и инжир также не с базара.
В зимнем саду без воды не обошлось. Из-под потолка по трехметровому каменному склону падает в миниатюрное озерцо водопад. А в озерце плавают миниатюрные рыбки...
— Наверное, у вас нет отбоя от посетителей, — спросил я Алекса.
— Да нет. Местные жители не особо интересуются искусством бонсай. У них, видимо, совсем другие заботы...
И действительно, за оградой подворья Алекса лежал совсем другой мир. Стройными рядками стояли сельские коттеджи, выкрашенные почему-то в желтый цвет печали. Грустно мычали коровы и задиристо кричали петухи. Старый и добрый мир белорусского села, которому, конечно, нет никакого дела до японского миропонимания и американской растительной экзотики. А в выбившейся из общей колеи усадьбе под японской “многоярусной” сосной стояли старинная соломорезка, пара печных ухватов, плуг да тракторный диск для прикатывания почвы. Вычищенные и выкрашенные эти орудия труда белорусов, мне показалось, прекрасно сочетались со всем остальным. Присев перед этим мини-музеем, я опять же задумался и поймал себя на мысли о том, что своя глубокая философия есть везде. И философия эта не осложняет жизнь, а выводит ее на новый уровень...
***
Первые упоминания о бонсай были найдены в записях времен китайской династии Цин (265—420 гг. н.э.), по-китайски это звучит как “пенцай”. Поэтому не Япония, а Древний Китай является родиной бонсай. На протяжении многих веков китайские художники и поэты воспевали красоту деревьев, выращенных многими поколениями мастеров. Даосизм и более поздний буддизм воспитывали в человеке любовь к окружающей природе и единение с ней. Эта религия и способствовала процветанию искусства бонсай. Из Китая оно попало в Японию вместе с дзен-буддизмом и получило второе рождение. Японские мастера внесли свою лепту и основали неповторимую школу. Японский бонсай отличается высокохудожественным, рафинированным пониманием сути дзен.
Часто считают, что в бонсай используются какие-то особые, специально выведенные селекционерами растения. На самом деле это деревья самых обычных пород: сосна, кедр, можжевельник, клен, бук, слива, сакура, японская яблоня... Когда дерево для культивирования выбрано, мастеру нужно “приучить” его не расти. Первоочередная задача — создать условия, которые ограничат природный рост. А это совсем непросто. В происхождении и развитии японских садов специалисты выделяют несколько исторических этапов: время с VI по VIII век называют периодом Нара. Он четко характеризуется явным отражением китайской культуры, так как садовое искусство только что позаимствовалось из Китая. В это время возводилась столица Нара по подобию главного китайского города Чаньчань. На дворцовых императорских участках разместились первые сады, посаженные с соблюдением китайских традиций. По общей конструкции сады состояли из двух основных элементов: гор и воды. Японцы начинают также широко использовать символику.
Японский сад и чайная церемония Мурата следовали принципам искусства ваби. Этот стиль создавал ощущение покоя, тишины, скромности и умиротворенности. Слово “ваби” в японском языке имеет многозначный смысл, который может варьироваться в зависимости от характера ассоциаций. Ваби означает либо небольшой пустынный берег, на котором расположена одинокая хижина рыбака, либо мелкие бутоны красивых нежных цветов, пробивающихся сквозь толщу снега в простой горной деревушке. Ваби в понимании японских философов олицетворяет красоту естественной простоты, духовную молодость, которая исходит от жизненной силы и энергии, скрытой за грубым покровом очерствевших человеческих сердец...
***
Прощаясь с Алексом, я пообещал, что предварительно до публикации покажу ему материал, который напишу, чтобы не ошибиться в каких-либо деталях. Но потом подумал: философия японского сада и бонсай — это не набор каких-то раз и навсегда установленных правил. Это безмолвный и бесконечный разговор человека с природой, а значит, с самим собой. И это разговор интимный, а не яростный спор. А в таком разговоре не нужно бояться ошибиться. Ошибка всегда может обернуться истиной, а истина — ошибкой...
Владимир Самойлов. Фото Валерия Булдыка.
|
