Один час за решеткой...

Чтобы заглянуть сюда не в качестве “подопечного”, придется преодолеть не одно согласование. На проходной — запись личных данных и точного времени прибытия. Просто осмотреться по сторонам — не получится. Все равно найдется пара глаз, незаметно следящая за каждым поворотом головы. Мобильный телефон попросят отключить без лишних объяснений. И непременно поинтересуются наличием видео-, звукозаписывающей аппаратуры. В целях безопасности. Здесь не оставляют места для случайностей. Дверные проемы, начиная со входа в само здание, — зарешечены и на замках.

— Нам с разными людьми приходится работать, — пояснит чуть позже начальник учреждения, расположенного по первому переулку Окрестина, 36, Сергей Карпович. — Встречаются и неоднократно судимые, у которых страшное криминальное прошлое. Много задержанных за драки, хулиганство, лиц без определенного места жительства. Но еще никому из этих стен не удавалось бежать. Тех, кто направляется на лечение в ЛТП, тоже предварительно привозят к нам — чтобы в день отправки не пришлось их вылавливать по районам города. Мы стараемся людей, попавших сюда за более мелкие правонарушения, и закоренелых уголовников размещать в разных камерах, чтобы исключить возможность их общения. Ведь слабая человеческая натура чужому влиянию очень быстро поддается.

Порядки для каждого из 90 задержанных (именно столько человек здесь может находиться одновременно) установлены давно. Кормежка — три раза в день, раз в неделю — помывка в душе. Кстати, административным правонарушителям за обеды в казенных стенах приходится еще и раскошеливаться. А вот привлечь к работам водворенных в Центр изоляции можно только с их собственного согласия.

Правда, привыкнуть к безликим стенам камеры, к узким форточкам, через которые свет только пробивается, еще сложнее. Коричневые нары и прокуренный воздух лишают охоты даже говорить. Умывальник и туалет в камере... В общем, условия не для слабонервных. Но некоторым подобное испытание не кажется чем-то исключительным. Относительно молодой бомж Максим, например, уже не один раз побывал в тюрьме. Сравнивать есть с чем.

— Я около двух недель здесь. Нормально, хоть от пьянки отошел. — По его внешнему виду, действительно, не сразу можно догадаться, что еще недавно человек таскался по улицам города, ночевал, где попало. Только черные пятна под глазами и отсутствие отдельных зубов выдают бродяжнический образ жизни. — Правда, по “локалке” (место, где на зоне “дышат свежим воздухом”) не прогуляешься. А кормят лучше, бывает, что и котлетами балуют. В тюрьме же, кроме сечки, перловки да баланды, ничего не увидишь. Хоть встречи с родственниками запрещены, но передачи здесь принимают. Мне же их ждать не от кого. С братом лишь поздороваться на улице можем, если случайно увидимся, а мать умерла.

С “соседями” по камере Максим тоже не всегда находит, о чем побалакать. Он и на воле-то не привык мыслями делиться. “Да и что ты будешь тем же азербайджанцам или армянам рассказывать? Сейчас они с нами в камере сидят, депортации дожидаются. Больше непонятными, чужими словами друг с другом перебрасываются... Какие уж тут общие темы?”

И вообще Максим лет десять в “свой мир” никого не пускает. Со знакомой, тоже бомжом, только и забот, где побольше металла насобирать. Если день удачный, до 170 тысяч рублей можно “сколотить”. С тех пор, как освободился из очередного заключения, в конце 90-х, других способов подзаработать и не знает. Квартиры у него тоже нет, из родительской выписали, как только осудили за кражу из магазина. Продукты и винишко еще лет в 16 начал воровать, первая ходка на зону была лет в 20. Сейчас хорошо, если знакомый какой за бутылку переночевать пустит, а так подъезд и теплоузел — единственные места, где спасается от холода. Но все же, что будет дальше, задумывается.

— Вот и теперь сокамерник, которого тоже задержали за то, что документов не было, приглашает к себе в сельский район переехать. Он раньше, как и я, бомжевал, потом в церковь вроде бы пристроился работать, дали квартиру. Приженился, зовет в освободившийся угол. Может, и решусь сменить “место жительства”. Вообще же я все время в районе своего дома ошивался, там многое знакомо, даже в метро и на вокзале никогда не ночевал. Сейчас бы паспорт восстановить, а то он у меня на пожаре сгорел, и можно ехать.

Но и бомжу на свободе лучше. Потому на вопрос администрации: “Какие пожелания будут?” — Максим, не раздумывая, ответил: “Домой бы поскорей”. Это он имел в виду свой теплоузел. И пусть там приходится спать на бетонном полу, подстелив под спину обноски чужой одежды, вставать в погоне за медью и алюминием в четыре часа утра, таскать на себе тяжеленные сумки, на улицах сторониться подростков (“которые сейчас совсем ненормальные пошли, в лицо могут ни за что ударить”) и прятаться от милиционеров (“чтобы снова не загребли”), но свобода — она и в Африке свобода. И лучше любого, даже временного задержания, считает Максим.

Именно эту фразу не один раз повторяет 39-летняя Лена, сидя на привинченном к полу стуле в комнате для опроса. После нашего разговора ее вместе с 12 сокамерницами повезут в ЛТП. На полгода. Она до сих пор “наивно” не понимает, за что “наказание”:

— Ну, бывало, приходила домой выпивши. Что я — не могу расслабиться? Жизнь ведь такая тяжелая. А мама сразу начинала зудеть, заявления в милицию писала, — про скандалы Лена сознательно умалчивает, перед посторонними ей хочется казаться жертвой. — Наверное, поэтому и направили в ЛТП. Вчера вот сюда бросили, даже вещей взять не успела. Только и дали, что 8 Марта отпраздновать. Я вообще могу не пить по два-три месяца, если захочу, и дома уже длительное время не живу. Мы теперь вместе с Димкой (сожителем) у него обитаем.

— А не страшно здесь оказаться?

— Нет, я за себя не переживаю. Вот Димка один остался, боюсь. Мужчины — народ такой, еще позовет кого, выпьют по рюмке, и выноси из квартиры, что хочешь. Девчонки говорят, видели, как приходил мне вещи передавать, так у него слезы на глазах были.

Про четырнадцатилетнего сына, которого воспитывает бабушка, Лена вспомнила не сразу:

— Он у меня самостоятельный. Учится в седь... то есть в восьмом классе. И родительских прав меня лишили по глупости. Был суд. За то, что просто в ненужное время оказалась в ненужном месте (по словам Лены, знакомые что-то крали, а она рядом была. — Авт.), дали около двух лет условно. Вот моя мама и оформила опекунство на внука. Сейчас мне дома появляться нельзя, иначе сына в интернат заберут. Еще раньше ему говорила, если кто обидит — только скажи, но он сам все решает, как и я в детстве. Какую профессию выберет, не знаю, раньше юристом хотел быть. Сейчас — не спрашивала.

Зато о порядках в ЛТП Лена успела осведомиться быстро. За несколько часов в камере “коллеги по несчастью” обсудили предстоящее житье-бытье:

— Одна девчонка по второму кругу едет. Убеждает, что существовать там вполне можно. Только ходят все, как в пионерском лагере, строем, и выпить нельзя. Могут послать траншеи рыть на стройке или на посевную, но это ничего: от работы я не бегу. В детском саду, где коридорной была, нянечку не один раз заменяла. Если некому работать — и за себя успею все сделать, и за другого. Документы и сейчас там остались.

И только в конце беседы она тихо добавит:

— Не думала, конечно, что когда-нибудь в изолятор посадят, а потом в ЛТП повезут. — И уже уходя, под присмотром милиционера посетует: — Наверное, это черная полоса в жизни наступила.