"Боль моя..."

Несколько раз в год Евгений Крыжановский, главный режиссер театра сатиры и юмора "Христофор", идет в отделение связи, чтобы отправить оттуда почтовый перевод в город Милодечно семье Александровых.

Эта фамилия ни о чем не скажет даже самым просвещенным в подробности личной жизни актера поклонникам.

О связанной с ней тяжелой и горькой истории Евгений Анатольевич никогда прежде посторонним не рассказывал...

— Тетя, тебя... зовут... как? — разобрать речь 14-летней Машеньки очень трудно. Она немного заикается, говорит очень торопливо, надрывно и в основном бессвязно.

У ребенка — страшный диагноз: олигофрения II степени в стадии имбецильности.

Когда я вошла в квартиру, девочка сидела на ковре в зале. Раскачиваясь вперед-назад, она теребила в руках вырезанную из газеты и наклеенную на картонку фотографию Николая Баскова.

Худенькая, очень интеллигентная бабушка Ядвига Владимировна, сложив руки на груди, с болью глядит на внучку:

— Ума-то у нее нет, а музыку чувствует — просто диву даешься как! И не абы-какую! Басков — у нее любимый певец, почти все песни его наизусть выучила, братья Радченко нравятся. Классикой заслушивается...

Живут они втроем уже много лет: тяжелобольная девочка и семидесятилетние старики, которых возраст уже сделал инвалидами. Дедушка Алексей Александрович, бывший военный, очень старается держаться молодцом — иначе просто нельзя.

Гости к семье Александровых заходят очень редко. Потому меня встречали едва ли не как самого желанного в доме человека. Ядвига Владимировна накрыла на стол. Но о главном разговор долго не клеился. Слишком больно. Слишком трудно старикам было начать:

— Так, значит, вы знакомы с Женей Крыжановским...

Большой и долгий разговор во всех подробностях с Евгением Анатольевичем состоялся уже в Минске, когда он узнал, что Александровы не против, чтобы история эта получила огласку.

“Я осознал, что своими силами просто не справлюсь, не смогу в одиночку им помочь.

...Тянется все с конца 70-х годов, со времен, когда я работал еще в Купаловском театре и жил в коммунальной комнатушке на Интернациональной. У нас была очень хорошая, дружная компания: и девчата, и парни вместе весело проводили время, развлекались. Все было по-доброму, культурно: о наркотиках тогда и речи не шло — другие интересы были у молодежи. Вот в то время я и познакомился со своей второй (гражданской) женой Аллой, студенткой библиотечного факультета Института культуры. Неля училась с ней вместе и была ее лучшей подругой”.

На стене зала в квартире Александровых висит большой портрет дочери. Неля улыбается с него: молодая, красивая!

Рассказывать о своей единственной кровиночке без слез старики просто не в силах:

— Нелечка была очень скромная, дорогими вещами неизбалованная. Чем себе колечко какое купить, лучше нам подарки привезет. Шубка ее из искусственного меха в шкафу на вешалке так до сих пор и висит... Обязательным человеком была: если что-то пообещает — обязательно выполняла. Позвонит, еще студенткой, из Минска, мол, мама, папа, ждите, приеду во столько-то. Несколько раз приезжала со своими друзьями — сокурсницей Аллой и ее женихом Женей Крыжановским.

Евгений Крыжановский (далее Е.К.):

“Нашу веселую троицу (меня, Аллу и Нелю) приятели называли “дружной семейкой”, а то и “шведской семейкой”. В шутку, конечно. Отношения были очень приличными. Беды в будущем ничего не предвещало, даже несмотря на то, что родители Аллы были против нашего брака, мы встречались и очень любили друг друга. Выбор сделала она сама и совершенно неожиданно. Однажды, вернувшись после длительных гастролей, я узнал, что она просто исчезла из города. Так совпало: как раз в это время Алла окончила институт, взяла свободный диплом и уехала — никто не знал куда.

И поскольку с Нелей я общался только через Аллу, то и ее подруга надолго исчезла из моей жизни. Обо всем, что с ней произошло, я узнал много лет спустя.

Неля вышла второй раз замуж. Первый ее брак оказался неудачным. Она попала в семью вроде той, с которой не повезло главной героине кинофильма “Москва слезам не верит”. Родители мужа-минчанина считали, что их невестке нужны были только столичная прописка и их жилплощадь. Первый супруг ее был связан со спортом. Второй работал спасателем в Чернобыле...”

Именно с чернобыльским прошлым Машенькиного папы ее бабушка и дедушка и связывают девочкину болезнь.

Алексей Александрович:

— Из группы, в которой полгода работал зять в Чернобыле, тогда, сразу же по возвращении, умерли несколько ребят, многие тяжело болели...

Может, со внучкой все было бы и не так плохо, думает бабушка, если бы...

В принципе, до тех пор, пока Машеньке не исполнилось два годика, врачи уверяли, что она довольно здоровенький ребенок. Хотя бабушка и говорила о замечаемых ею первых отклонениях: девочка не могла взять ручкой игрушку, до 11 месяцев вообще ничего не говорила.

Когда симптомы стали очевидными, началась больничная эпопея: сдача анализов, консультации у врачей.

У Ядвиги Владимировны так и застряли в голове слова одной докторши: “Вашей внучке ни в коем случае нельзя было делать прививку против полиомиелита”.

После этой прививки здоровье девочки все ухудшалось и ухудшалось. Только однажды, после стационарного лечения, чуть забрезжила надежда. Машенька выучила несколько стихотворений, пыталась разбираться в буквах. Длилось это недолго, потом развитие снова затормозилось.

Сейчас ни читать, ни писать она не умеет. Вот только песни поет — заслушаешься, ни единой нотки не сфальшивит!

Е.К.: “С Машенькой я познакомился совершенно неожиданно.

С тех пор, как наша “дружная семейка” развалилась, успело пройти очень много лет. У меня уже выросли две дочери, родилась третья, я создал свой театр “Христофор”. И вот однажды поехал на гастроли в один маленький белорусский городок. Я в нем никого не знал, поэтому очень удивился, когда перед выступлением меня вызвали поговорить в фойе. И еще больше удивления было, когда там, в фойе, увидел перед собою... Аллу. Весь спектакль прошел для нас глаза в глаза, а потом мы до ночи сидели, разговаривали в пустынном зале Дворца культуры. Все вернуть, разумеется, было невозможно, но кое-какие отношения после этого у нас стали налаживаться. Мы начали перезваниваться. Некоторое время спустя “Христофор” приехал на гастроли в Молодечно. Алла как раз гостила неподалеку от этого городка у родственников. Мы встретились и решили тряхнуть стариной, собраться своей былой “дружной семейкой”. Принялись разыскивать Нелю: оказалось, ее родители обменяли квартиру. В паспортном столе, несмотря на то, что, кроме имени, отчества и очень распространенной Нелиной фамилии, мы ничего не знали, адрес нам вычислили быстро.

Двери открыла ее мама. Мы ввалились веселые, радостные: “Сколько лет, сколько зим! А где Нелка?”

Лицо у Ядвиги Владимировны сразу изменилось, она заплакала: “Вы не знаете, детки, Неля ведь уже восемь лет на кладбище...”

Это был шок. Прямо как стояли в прихожей — так и опустились на пол.

В этот момент из комнаты к нам вышла девочка лет восьми...”

Е.К.: “...В тот вечер мы долго сидели в кухне у Нелиных родителей, они рыдали и рассказывали нам, как все произошло. Неля умерла от рака горла страшной, мучительной смертью. Она не могла ни есть, ни пить. Доходило до того, что в полуобморочном от голода состоянии приходила на кухню, когда мама готовила еду, и вдыхала запахи над плитой...”

— Глупо все так получилось, — о смерти дочери Алексей Александрович со мной заставил себя заговорить лишь в самом конце нашей встречи, — она ведь здоровая была. Пошла пломбировать зуб, там ей нечаянно оцарапали горло — и все... Сгорела за полгода...

Когда мамы не стало, Машеньке исполнилось лишь десять месяцев. Так что помнит она только папу. Первое время он навещал дочку. Теперь и его уже нет на свете. Сердце кровью обливалось у стариков: невыносимо было видеть ее тоску.

Как-то гуляли с дедушкой в парке. На скамейке сидел какой-то мужчина, с виду напоминающий Машенькиного отца. Девочка все время, пока шли по тропинке, оборачивалась на него:

— Дедуля, там же папа мой сидит...

Родители Машенькиного отца тоже уже давно умерли. Братья, сестры и племянники Ядвиги Владимировны и Алексея Александровича живут на селе — на них хозяйство большое держится: куда им еще больного ребенка смотреть.

— Главная беда в том, что мы уже подходим к финишу: сколько там еще осталось пожить! И как потом Машенькина жизнь сложится? — Что представляют из себя интернаты для таких детей, старики уже насмотрелись. — В загранице она тоже никому не нужна. Разве что нелюди какие-нибудь наобещают счастливой жизни, а на самом деле заберут ребенка для трансплантации органов.

Сидим за столом, Машенька вот уже полчаса поет нам песни. Поет то на русском, то на польском: заучила слова понравившихся песен даже на незнакомом языке. Как странно слышать из уст безумного ребенка четко “выпеваемые”, наполненные глубоким смыслом фразы...

— Может, если б с ней кто-нибудь занимался, она и смогла бы петь, как поет слепая девушка — Гурцкая... — роняет бабушка.

Е.К.: “Мы просто не можем до конца осознать весь ужас ситуации, в которой очутилась эта семья. Жизнь превратилась в ежеминутную пытку. Девочка абсолютно непредсказуема: несколько раз она открывала ключами дверь и уходила на улицу, ее искали с милицией. Бабушка и дедушка даже спят по очереди! Она не ходит сама в туалет, не кушает самостоятельно: нож и вилку ей в руки давать нельзя.

...В общем, побывав там, я понял, что, если им не буду помогать хоть как-то, хоть чем-то, я просто не смогу спокойно жить. И, приехав домой, сказал своей семье, что у нас появился еще один ребенок, ребенок нездоровый, и мы его не оставим...”

Ядвига Владимировна:

— В тот вечер, когда Женя был у нас в гостях, уезжая, он оставил денег. А через некоторое время на мое имя пришел денежный перевод. От кого бы это? — не могла я взять в толк. Оказалось: от Жени. Всю дорогу от почты до дома я проплакала. А потом переводы от него стали приходить по нескольку раз в год. Каждый раз присылает что-нибудь к Новому году, к 8 Марта, ко дню рождения Машеньки — на гостинчик. Один раз собрал посылку детской одежды: две дочери у него старше Машеньки... Колготки, кофточки, платьица на ней прямо горят: руки в постоянном движении — вечно что-нибудь разорвать на себе пытается... А недавно Евгений Анатольевич приезжал в Молодечно на гастроли. Он нам позвонил, пригласил на концерт. Леша остался с Машенькой, а я пошла. Женя снял с меня верхнюю одежду в своей гримерке, посадил в первый ряд. Я была растрогана до глубины души... Пожалуйста, передайте еще в своей газете благодарность от нас бывшим сотрудницам Нелечки — Зинаиде Ивановне Постниковой, Эмме Петровне Корсак, моей знакомой по прежней работе Елизавете Ивановне Лиходиевской. Они нас все эти годы не забывают. Нет-нет да и заглянут в гости...

Е.К.: “Если бы случилось чудо и девочку удалось пристроить куда-нибудь в хорошее место еще при жизни стариков! Кто знает, а вдруг отыщется добрый человек, которому было бы очень кстати (судьбы разные бывают) ухаживать за этим ребенком. Есть тут, конечно, опасность наткнуться на шарлатанов, которые позарятся на квартиру стариков и после их смерти сдадут Машеньку в интернат... Было бы неплохо отправить стариков в санаторий поправить здоровье. Может, кто сможет помочь деньгами, одеждой — все это будет очень к месту. Даже просто добрые звонки по телефону поддержат стариков, они будут чувствовать, что живут не один на один со своей бедой”.

НА СНИМКЕ: Евгений Крыжановский (на первом плане) говорил, что Алла (справа) и Нелли (слева) вдвоем всегда смотрелись очень лихо. Блондиночка и брюнетка - молодые, веселые, красивые!