Борис Васильев: “Надо отдавать свой долг”

Знаменитый кинорежиссер Михаил Ромм говорил, что каждый человек точно знает, как играть в футбол, снимать кино и воспитывать детей. Относительно футбола и кинематографа ничего не могу сказать. Но как воспитывать подрастающее поколение, у нас и впрямь знали все. При советской власти считалось, что воспитывают школа, пионерская организация и, конечно, армия. Впрочем, та же тенденция продолжается и сегодня.

А что такое воспитание? Знания, как себя вести в той или иной обстановке? Нет, разумеется. Воспитание есть процесс закладывания в ребенка нравственных представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо. То есть, критериев Добра и Зла. Времени на это отпущено природой очень мало: к примеру, Толстой полагал, что этот процесс заканчивается где-то к пяти-шести годам. Так же считал известный педагог и воспитатель Макаренко.

В России существовали две системы детского воспитания — в полном соответствии с двумя ее культурами. Обе основывались на общей христианской морали, однако обладали и существенными различиями. Если массовое крестьянское воспитание опиралось на обычаи, стремясь вложить в ребенка трудолюбие, абсолютный приоритет церкви и покорность решениям общины, то воспитание дворянских и воспринявших их культуру разночинных детей шло несколько иным путем.

Если крестьянская культура закладывала приоритет общины, упирая на “МЫ” куда больше, нежели на “Я”, то культура дворянская воспитывала в первую очередь личность. Ее ответственность перед обществом, цель, которую она намеревалась достигнуть, критическое отношение к решениям сверху при подчинении этим решениям. А любое критическое решение подразумевает способность к сравнению — то есть, анализ, основанный на знаниях. Поэтому в воспитание дворянского ребенка непременной составляющей входило его развитие. Сказки, стихи, исторические легенды, чтение и непременные пересказы прочитанного. Причем поощрялась выдумка маленького рассказчика, то есть развитие свободной фантазии.

Всего этого крестьянский ребенок был лишен. Не потому, что его воспитатели, как правило, бабушки и дедушки, мать была постоянно занята, — не умели рассказывать сказки, а потому, что их не требовала строгая и трудовая крестьянская жизнь. Причем жизнь в постоянном кругу обязанностей: сын пахал точно так же, как дед и отец, дочь доила корову и кормила домашнюю живность так же, как мать и бабка. Крестьянская культура при всем ее своеобразии существовала в постоянных координатах, тогда как культура городская была многовариантной, почему и требовала более гибкой и, по возможности, многовариантной подготовки.

Один пример. Подавляющее большинство людей, особенно молодых, без запинки ответят вам на три вопроса:

Самый гениальный поэт? — Пушкин.

Самый гениальный полководец? — Суворов.

Самый известный государь? — Петр Великий.

А в моей молодости горожанин на первый вопрос отвечал: кто-то — Лермонтов, кто-то — Некрасов, кто-то — Блок. На второй, соответственно, могли ответить — Румянцев, Скобелев или Кутузов. На третий непременно помянули бы Александра Второго или Екатерину Великую. Нас с детства приучали сравнивать и вовремя знакомили со всем спектром выдающихся людей России.

Помню, при мне родители громко восхищались прочитанным стихотворением, репродукцией картины или подвигами героев русской истории. И тут же объясняли, почему то или иное вызывает у них восхищение. И я впитывал в себя способность восхищаться деяниями предков или громоподобными “Скифами” Блока, картиной “Утро стрелецкой казни” или, скажем, романсом Чайковского, который отец исполнял на гитаре.

Этическое воспитание достигалось довольно просто: примером. Мои родители никогда не повышали голоса, не выясняли отношений при детях, не употребляли не только матерщины, но и просто грубых слов. Пройдя четыре войны, мой отец никогда не “выражался”, как это тогда называлось, а мама не выносила даже слова “дурак” и очень огорчалась, когда я приносил его с улицы.

Воспитание — кристально чистый родничок души человеческой. Он настолько робко начинает журчать в ребенке, что его очень легко отравить грязью, а то и навсегда заглушить. И — глушат. Попойками в семье с малыми детьми, которые впитывают в себя все, как губка: не потому ли у нас столько пьяниц? Громкими ссорами родителей: не потому ли у нас так много разводов и неустроенных семей? Похабщиной, а то и матерщиной, которой приправляют пьянки в семьях: не потому ли у нас кроют матом даже генералы, столь любящие рассуждать об офицерской чести? И наконец драками в семье, когда на глазах у детей не только поносят мать непотребными словами, но и поднимают на нее руку: не потому ли у нас господствует стойкое неуважение к женщине? Ведь все — все решительно! — закладывается тогда, когда родители полагают, что их дитя еще ничего не понимает. Да, не понимает, но услышанное и увиденное отпечатывается в цепкой детской памяти на всю жизнь.

Решающим в системе дворянского воспитания было, пожалуй, воспитание воли. Это достигалось разными способами, но разные способы применялись едва ли не ежедневно. И поскольку я, выросший в потомственной офицерской семье, прошел этот курс, позволю себе сослаться на примеры из моего далекого детства.

Я вырос на запретах, на табу. Мне запрещалось практически все, за исключением чтения, которое я освоил лет в шесть, что ли. Я должен был спрашивать разрешения идти гулять, мне категорически запрещалось что бы то ни было брать без спросу, что бы то ни было есть в промежутках между завтраком и обедом, обедом и ужином. Я обязан был стелить собственную постель, когда стал чуточку ее повыше, накрывать на стол для всей семьи и убирать со стола после еды. С семи лет я уже носил дрова — сначала по одному полешку, а с девяти на меня возложили обязанность топить печь. С десяти отец стал приучать меня колоть дрова, а когда я овладел этим мастерством, ежедневно давал мне урок, сколько переколоть дровишек. Только после этого разрешалось играть с ребятами.

Строгий режим неукоснительно соблюдался в нашей семье. Я вставал в семь утра и обязан был ложиться ровно в половине десятого. Завтракали, обедали и ужинали мы в одно и то же время, даже если отец задерживался на службе. Существовали и иные запреты, но я как-то втянулся и, к слову сказать, в армии мне было легко и просто. Дисциплина в ней оказалась для меня мягче, чем дома, а строевой и уставам я был обучен отцом еще в детстве. Он мечтал воспитать из меня офицера и поначалу играл в шагистику и караульную службу, а потом я и сам привык к армейским порядкам, которые мне даже нравились.

Офицера из меня, правда, не вышло, несмотря на то, что я закончил Бронетанковую Академию в двадцать три года. Меня увлекала моя работа — я испытывал боевые машины, но я не мог примириться с расхлябанностью гарнизонного быта, а потому и сбежал из армии на вольные хлеба при первой же возможности. Но я глубоко благодарен отцу за его строгую и продуманную педагогику. Он научил меня рассчитывать время, трудиться каждый день и жить строго по режиму. Я и сейчас живу “по расписанию”, и мне это очень помогает. В меня вложен добрый запас воли, я не жду вдохновения, я просто работаю каждый день. Мне кажется, так и надо жить.

Еще в детстве мне разъяснили: жить — не значит существовать, жить — значит отдавать свой долг. Долг тем, кто помог тебе стать человеком. Родителям, друзьям, учителям, а в целом — всему народу. Только и всего.