По ступенькам памяти

Июнь 1941 года. Война. Она вероломно ворвалась в каждую советскую семью. Бомбардировки Минска. Гибель матери, бабушки, сестры, дяди. Сожженный дотла дом. Освобождение из огня вместе с малой сестричкой. Блуждание по деревням. Встречи с добрыми людьми, которые помогали выжить. Это жители деревни Щемыслица, куда нас, голодных, израненных, вывезли на грузовой машине во время второго налета фашистских извергов на Минск. Блуждая, мы, шестеро детей, стучались к сельчанам в двери. Они давали нам кто что мог: кусок хлеба, кружку молока, которые мы делили на всех, сваренный в кожуре картофель. Пускали переночевать. Особенно запомнилась мне старая бабушка, дом которой стоял на краю деревни. Увидев грязных, обессиленных детей, она всплеснула руками и с огромной жалостью сказала:

— А мои же вы горемыки, мои страдальцы! Пойдем в дом. — Она открыла двери и впустила вовнутрь. — Садитесь, я сейчас покормлю вас чем Бог послал. — Ее серые глаза с нескрываемой жалостью зорко присматривались к нам.

От такой доброты мы немного повеселели. А еще больше — от вареной картошки. Мы ее не чистили, ели с кожурой, посыпая солью. Когда закипела вода, бабуля налила всем чаю, поставила в тарелочке вишневое с косточкой варенье, каждому дала по тоненькому кусочку хлеба. Мы макали его в варенье и с удовольствием ели, запивая чаем. Потом бабуля положила на пол два старых покрывала, на которых разместила четырех мальчиков, старшему из них было десять лет. Меня с Таней положила на широком топчане, а сама прилегла на какой-то кривой кровати. Утром бабуля покормила нас крупником. Мы благодарили ее за доброту, обнимали, целуя старые натруженные руки. Мальчики начали проситься домой. Как бабуля ни упрашивала нас побыть еще денек у нее, мы все же решили возвращаться в Минск. Выйдя, свернули не на ту дорогу и заблудились. Идя около леса, видели обгорелые деревья: дубы, березы, ели, сосны. Они будто плакали от глубоких ран, оставленных бомбами, снарядами. Ночью на небе просматривалось большое кроваво-черное пятно, которое долго не исчезало. Это горел Минск.

Только на четвертый день попали в город. Мы с сестрой пошли к родственникам на улицу с прекрасным названием — Красивая, а мальчики — кто на Толстого, кто на Полоцкую, Борисовскую. В Минске уже хозяйничали фашисты: вешали, расстреливали.

Когда нас нашел папа, начались новые испытания: не было где жить, не было чего есть, носить. Отец занял какую-то квартиру, хозяева которой оставили Минск. Жили впроголодь. Когда немного отошла, ушла на заработки. С тремя девочками попали к богатой хозяйке, что жила недалеко от местечка Мир. Молотили зерно, копали картофель, выполняли разную грязную работу. Заработала я два мешка картофеля и немного муки...

Часто вспоминается пережитое мною в деревне Масюковщина. Здесь жил троюродный брат матери Стефан Мартинчик с семьей. Иногда я навещала их, чтобы хоть чем-то поживиться. Где-то в конце октября 1941 года прохладным солнечным днем я направилась к ним. Сразу, как всегда, шла по железной дороге и только невдалеке от Масюковщины выбралась на шоссе, что вело в Заславль. Вдруг услышала выстрелы и на правой стороне дороги, немного в глубине, увидела фашистов с собаками. Они заставляли военнопленных копать длинную яму. Спрятавшись в придорожных кустах, прилегла на выцветшую траву, разбросала ветки, и передо мной предстало дикое зрелище: одна из овчарок, оскалив зубы, старалась укусить военнопленного. У парня слетела шинель, и он остался в рваных штанах, на ногах были деревянные колодки. Худой, обессиленный, кожа да кости, он едва держался на ногах и вдруг упал на землю. Фашист заставлял его встать, но у него не было сил. Подскочил второй немец. Они подхватили несчастного за руки и за ноги и сбросили в яму. Остальные военнопленные продолжали копать себе могилу. Раздались очереди. Молодые ребята падали в яму и кричали: “Родина, не забывай нас!”, “Сталину — ура!”, “Матуля, прощай!” Некоторые из них были еще полуживые.

Когда фашисты ушли, я набралась смелости, вылезла из кустов и, осмотревшись по сторонам, подошла к яме. Казалось, я одна-единственная видела эту зверскую расправу над безоружными людьми. Но откуда-то появились двое мужчин, сняли шапки и молча стояли с поникшими лицами. Я снова посмотрела вниз. Боже мой! Там шевелилась земля, доносились тихие стоны. Немного отпрянув, как-то доплелась до дома дяди и сразу же повалилась на скамейку, которая стояла во дворе.

— Что с тобой, Аленка? — ко мне подбежали дядя с тетей. — Ты вся бледная!

Я начала рассказывать об увиденном, расплакалась и долго не могла унять слезы.

— Мы так и думали, что это за шоссе немцы убивают людей, не первый раз оттуда доносились выстрелы. А ты, бедняга, воочию увидела расстрел, — сказал дядя Стефан.

В этот день я не имела сил возвратиться домой. Назавтра утром тетя собрала мне узелок, накормила, а дядя Стефан провел другой дорогой, обходя место расстрела советских солдат, которые в первые дни войны были захвачены в плен и находились в Масюковщинском лагере смерти. Гитлеровцы создали этот лагерь для уничтожения не только военнопленных, но и мирных жителей. Пленные жили в полуразрушенных помещениях. Кормили их баландой, хлеба-эрзаца давали по 100—200 граммов. Фашисты разработали свою систему издевательств и массовых убийств.

Бывали случаи, когда сельчане подходили к колючей проволоке, огораживающей лагерь, чтобы передать пленным какую-нибудь еду. И хотя гитлеровцы гнали их, травили собаками, люди умудрялись перебросить через проволоку картофель, краюху хлеба, оладьи или блин. Однажды дядя Стефан увидел, как за невыполнение их приказа фашист убил молодого пленного, который хотел поднять картофелину...

Мои незабываемые деревни Щемыслица и Масюковщина находятся теперь в черте Минска. Бывая в Масюковщине, иду по ступенькам памяти к монументу, где похоронены бывшие узники лагеря смерти. Бережно несу цветы, будто чувствую, что в моих руках дрожит слабенький огонек, а я оберегаю его от ветра, чтобы не угас. И набегают воспоминания...