Яна Чурикова готова искоренить профессию стилиста

— Я сейчас сценарист. С группой товарищей, близких мне по духу, мы снимаем всякие документальные фильмы. Работаю с двумя командами.

— В этом сезоне уже нет. Ходили слухи про февраль.

— Телевизионный год — “рваный”: сначала сентябрь, потом — Новый год, и все умирают на некоторое время. Потом февраль, все восстают из пепла, чтобы летом снова умереть...

— Любая конгломерация людей предполагает, что кто-то твой человек, кто-то — нет. И в соответствии с этим начинаешь выбирать для себя какие-то человеческие формы общения. С “фабрикантами” сложно общаться, потому что они все время в разъездах. Но из каждого проекта у меня остаются три-четыре человека, с которыми я поддерживаю контакт. Просто потому, что они моего склада. А со всеми другими мы, когда встречаемся, радостно общаемся и расходимся. Нет никакого отторжения: они для меня не материал, я на них не зарабатываю деньги. Журналистских амбиций по поводу них у меня тоже нет. На самом деле “Фабрика” — это очень личная история. Когда ее делаем, мы — семья единомышленников.

— У меня как-то больше друзей-мужчин. Есть подруги, однако я с ними общаюсь крайне редко.

— Пыталась задуматься. И поняла, что такая тенденция прослеживается с детства. Я всегда больше дружила с мальчишками, мне с ними интересней. Может быть, из тех соображений, что когда ты по-дружески о чем-то разговариваешь с мужчиной, то ты как бы на “территории врага”.

— Ну да... Ноги им отрывала, прически переделывала.

— Я в быту резко отличаюсь от экранного образа. Картинка в телике — это не всегда плод моего отношения к себе в визуальном плане. Когда мне удается побороть стилиста, тогда я себя чувствую комфортно. А когда стилист одерживает верх — нет. Поэтому предлагаю искоренить профессию стилиста на телевидении как таковую. И если это случится, то я буду очень рада и даже готова возглавить движение “убийц стилистов”.

— “Желтизна” — это нормальный симптом развивающегося рынка. Всем же хочется рейтинга. А рейтинг, как показывают все опросы и исследования рынка, можно заработать исключительно на “желтизне”.

— На меня уже “забили”. Я худела, при этом была не очень здорова — при своем росте (175 см. — Авт.) и своей кости я весила 55 кг. При этом меня сдувало ветром, и я шаталась, как тень, по коридорам Останкино. Это, может быть, очень хорошо было для камеры, но очень плохо для работы: ничего не запоминала, несла какую-то ересь и не понимала, что вокруг меня происходит. Поэтому решила как-то разумно балансировать на грани между диетой “До свиданья, тело!” и лишними килограммами.

— Меня порадовала тема с моей предполагаемой беременностью минувшей весной. В какой-то день я пришла в Останкино — не на работу, а просто так. Чувствую, все внимательно рассматривают мой живот. Даже не через одного, а все. Я думаю: может, ширинка расстегнулась? Нет, вроде все нормально. А потом мне звонит моя мама и говорит: “Я что, об этом должна узнавать последней?” И рассказывает, что какая-то газета напечатала заметку про то, что я якобы на третьем месяце беременности. По случаю чего ухожу из эфира, потому что надо уже рожать. Мои знакомые стали звонить: “Ну, как? Кто будет — мальчик или девочка?” В общем, всю весну отбивалась — в одном журнале даже дала опровержение. Но и после этого в одном издании вышла заметка — в рубрике “Беременные телезвезды”...

— Ну, самый ходовой... Слепой оператор выстраивает картинку, слепой художник выставляет свет, глухой звукорежиссер пишет звук, а тупой режиссер говорит: “А мне нравится!”