Спасенный любовью...

— Коля, мне необходимо зайти к тебе! Свет не зажигай, никто не должен нас увидеть! — прошептала девушка.

Парень обескураженно молчал. Странное поведение девушки из приличной семьи удивило его.

— Ночь на дворе, я уже сплю. А что случилось? — также шепотом спросил он, боясь разбудить соседей и хозяйку.

Ему вовсе не хотелось иметь дело со Светиным папашей, да и портить репутацию девушки было не в его правилах.

— Коля, пусти! — настойчиво повторяла она.

Парень тихонько пробрался в сени и отворил дверь. Девушка скользнула внутрь. Ее дыхание было прерывисто, облако надушенных волос коснулось его щеки. Они прошли в комнату. Луна скрылась за тучами, свет померк, и комната погрузилась в непроглядный мрак.

— Ну? — спросил Николай.

— Коля, милый! — голос девушки дрожал, как натянутая струна. — Тебе надо бежать!

— Куда? Что случилось? С кем-нибудь беда?

— Да, с тобой! Завтра вас повезут на работы.

— Ну и что? Я поеду.

— Нет, нет! Ты не понимаешь! Туда нельзя ехать! Бери паспорт, самые необходимые вещи и уходи! Прямо сейчас! Пешком! Быстрее! У тебя до утра мало времени!

— Я не понимаю?!

— Вас повезут не работать. Арестуют, а потом, сам знаешь, расстрел!

Она опустилась на краешек железной кровати. Пружина скрипнула, девушка вздрогнула.

— Свет, — сдавленным голосом произнес Николай, — а как же остальные? Ты...

— Всех ли я предупредила? Ты что, дурак? — промолвила девушка. — Их там сотня, может, больше. Я видела списки в кабинете отца...

— Но почему я?

— Ты еще не понял? — нежная рука в темноте провела по его волосам, — я тебя люблю... Ты только живи, пожалуйста! Мне больше ничего не надо! Беги! Беги сейчас же...

Он благодарно поцеловал Свету в соленую от слез щеку.

— Тебе надо торопиться! — прошептала она, стоя на пороге. Осторожно всхлипнула входная дверь...

Коля зажег огарок свечи и покидал в мешок самые необходимые вещи. Сунул в карман паспорт. Когда он шел по пустынной проселочной дороге в никуда, подальше от страшного, несущего гибель места, в мыслях мелькали обрывки детских воспоминаний. Вот он трехлетний цепляется за юбку матери. Она светловолосая, с уложенной вокруг головы тяжелой косой и светло-голубыми глазами, ходит по дому или стирает в корыте белье. Так мало он помнит ее, ведь София умерла в 23 года от брюшного тифа, тихо и незаметно истаяла как свеча. А вот фольварк. Как весело было бегать вокруг круглого семейного стола, где держали совет дядья с отцом. И высокий, грозный дядька Юстас, строго гаркнувший: “От я вас, баловни!” И батька, слегка подвыпивший, возвращающийся с соседской свадьбы, где был “музыкай”. Он сам делал музыкальные инструменты, играл на них. Но особо почитал кларнет, берег его. Вот он, Игнат, сидит на завалинке нога на ногу и залихватски распевает: “Ой, Татуры-растатуры, вы ж шляхетския натуры! Адзин лапать, други бот, наша шляхта, дали Бог!”

И светлое, пронзительно-синее небо в тот горький день, когда на фольварке “зъявилися народныя камисары” Шесть братьев жили вместе. Держались друг за дружку, помня завет отца Николая да деда Фомы не делить землю, не отламываться от семьи... И вот все разорвано, разломано, разбито...

Эх, прапрадед мой Фома! Не помогли твои советы, не устоять было братьям против сметающей их силы. Связали их, не сломленных, не покоренных, не признавших власть безбожную, шестерых шляхтичей да посадили в телегу. Молча сидели они, глядя в синее небо... Только дрогнуло сердце, когда сволокли их жен да детей в другие телеги и погнали в разные стороны. Жен в Казахстан, мужей на Соловки... И расстреляли на Медвежьей горе...

Помнил Коля, как 12-летним мальчиком спрыгнул с телеги в поле, как уехала мачеха с тремя своими детьми, убитая горем, не заметившая пропажи... Как был пастухом в деревне, выдавая себя за крестьянского хлопца-сироту...

И вот снова нагоняла его жестокая судьба, снова в неведомую даль смотрели глаза... А если б не любовь Светланы, был бы он жив? Да ведь и не догадывался он никогда, что она любит его...