“Вечерний Минск” — “Всемирная литература”

Она находилась неподалеку от Фикельампо. Дорога петляла, спускаясь вниз, очень узкая, обрамленная отвесными скалами. Она торопилась вернуться, размышляя о своей добыче. Отрезанная голова, еще кровоточащая, которую она завтра бросит к ногам Жоао: “Это я добыла ее, эта голова — моя добыча”. Двадцать страниц интервью в блокноте. Места, факты. Униженный, изнасилованный. Электроток. Рядом с Педро Валадоресом она ничего не хотела слышать. Одна, в автомобиле, она все воспринимала иначе. Что я совершила? Но это было именно то, чего она хотела. Взрыв. Ее имя на страницах газеты. То, что даст ей возможность вскарабкаться вверх по лестнице. То, что поможет ей навсегда освободиться от самой себя. “Возвращение черных лет”? Специальный выпуск. “Знал ли об этом губернатор?” От нашего специального корреспондента А.М.Майоль де Лагоа. Телевидение, радио.

Темнело, тени на дороге смешивались цветом с обочинами, с землей, уже черной, почти ночной; внизу, в оврагах, она ничего не могла различить.

Она включила фары, притормозила; скоро начнется скоростная трасса и пойдут пригороды, она сможет вести машину быстрее, теперь же было нужно так. Рафаэль ждет ее в их квартирке на улице Нова, они пойдут куда-нибудь поужинать, она ничего ему не скажет. Не раньше, чем она встретится с Жоао; завтра, в редакции, с самого утра.

Ее руки на руле управления немного расслабились, она прибавила громкости в приемнике, пела Бетти Мидлер, она тоже запела, затем, не зная, почему, подумала о платье, увиденном накануне в витрине магазина — он располагался ниже по улице от редакции, — красное, с глубоким декольте. Завтра; и еще туфли на высоком каблуке из блестящей кожи.

Фары приближались, Анна Мария прижалась к обочине, но автомобиль сзади тоже замедлил ход. Передача продолжалась, “женщины незаменимы именно такими, какие они есть”, комментировала Изабель де Мунка, “они хотят счастья любой ценой, но способны разрушить все из-за одной-единственной фразы”. Анна Мария улыбнулась, закурила сигарету, “... да, именно так, они стремятся к любви и одновременно к ее противоположности”. Фары мешали ей, она показала знаком, чтобы автомобиль обогнал ее, но напрасно.

Она убавила звук и надавила на акселератор; это была американская машина голубого цвета, приземистая, последней модели; два силуэта спереди, может, был кто-то и сзади. Машина почти приклеилась к ее багажнику.

Вспоминался Педро Валадорес. Детали его рассказа. “Они хуже цепных псов. У них все рассчитано. Даже то, как они бьют”.

Дорога и местность вокруг были пустынны, ни людей, ни деревушек на этом отрезке пути. Фары сзади еще приблизились. Блокнот находился в ее сумочке на полу. Интервью, имена.

Она наклонилась, чтобы достать телефон и сообщить Рафаэлю, где находится, и рассердилась на себя, что не оставила телефон рядом, что никого не предупредила. В ее движениях появилась торопливость.

...Автомобиль обогнал ее и резко сбросил скорость. Анне Марии пришлось затормозить и прижаться к склону; машина остановилась. У нее хватило времени только на то, чтобы закрыть свою дверцу.

Их правое крыло было в нескольких сантиметрах от ее переднего левого; она заметила, как открылась дверца, затем другая, и на мгновение закрыла глаза, услышав приближающиеся шаги.

Двое в мундирах, что успокоило ее на долю секунды.

Первый из мужчин потянул за ручку. Анна Мария увидела через стекло пряжку на его ремне. Очень близко. Замок был блокирован, мужчина поднял револьвер и коротко ударил рукояткой. Осколки стекла посыпались на платье. Она нырнула к боковому сиденью, чтобы схватить телефон, но второй мужчина прижал ее к сиденью, заломил руки за спину; ей набросили мешок на голову.

Это заняло несколько секунд, не больше, все происходило в полном молчании.

Над дорогой в Фикельампо звучало старинное танго, льющееся из приемника. Это были единственные звуки. Никто их не слушал.

— Сумочка у тебя? — спросил кто-то из мужчин. В сумочке лежал блокнот с записями. Анна Мария не услышала своего ответа, чьи-то руки потянули ее из машины. Участившееся сердцебиение, проступившая на ладонях влажность. Картины из прошлого. Габриэль у нее дома, однажды вечером: “Известны случаи пыток, Анна, два или три случая; нет, это не банды, я подумала, что это может заинтересовать тебя, я имею в виду твою работу”. Сначала ее недоверие, потом волнение. Встреча через несколько дней с одним из членов небольшой группы. “Ваша газета готова опубликовать?” Да, конечно. Ее ложь. Встреча с Педро Валадоресом. Она одна, ничего не сообщив Жоао. Потом сцены из кинофильмов, точно такие же: перекрытая дорога, фары, люди в мундирах — типичные для кино сцены. Сразу же за этим: “Нет, это невозможно, не со мной, не сейчас”.

С заднего сиденья своего автомобиля Мигель де Оро смотрел, как к нему ведут Анну Марию; ее голубое хлопчатобумажное платье без рукавов, оставлявшее открытыми колени, натягивалось на груди, сандалии почти без каблука, ухоженные ногти, довольно светлая, несмотря на лето, кожа. Женщина на дороге, приближающаяся к нему. Вспыхнувшие в памяти образы других женщин — когда-то их так же вели к нему, держа за руки. Их тела. Их крики. Их страх...

Полицейские толкнули Анну Марию на заднее сиденье. Она почувствовала сильный мужской запах, запах табака и мужского одеколона, на мгновение показавшегося ей знакомым, легкий, туманный, довольно свежий.

Стянув руки наручниками за спиной, ее усадили посередине, слева от Мигеля де Оро. Два раза хлопнули дверцы, несколько мгновений ничего не происходило. Чужое тело рядом, она ощущала его совсем близко; было слышно, как завелась ее машина, дала задний ход, потом проехала вперед. После этого тронулась с места их машина.

Платье Анны Марии задралось, и Мигель де Оро уставился на ее наполовину обнажившиеся бедра, на их округлость, их плоть. Было заметно, что она старается как можно сильнее стиснуть колени. Он подвинул левую ногу, чтобы почувствовать ее тело через брюки. Никто из сидевших в машине не произнес ни слова, она не закричала.

С ее стороны он ожидал любой другой реакции — возмущения, может быть, ругательств, хотя бы попытки сопротивления.

Что ж, ее поведение, несомненно, было вызвано испугом; досье не всегда позволяют заранее предугадать каждую их реакцию.

Водитель надавил на акселератор, они выехали на скоростную трассу. Обыкновенные номерные знаки. Ничего приметного. В соответствии с рекомендациями Абигаэля Ланзпара. “Скрытность, Мигель. Небольшая команда, работа по конкретной цели. Вернуться к порядку, не поднимая волн. Ты же знаешь, времена изменились”.

Его взгляд снова опустился на колени Анны Марии, желание коснуться их возрастало, вспомнились другие женщины, когда-то находившиеся рядом. Их плоть. Возник, на мгновение, образ Грациэллы. Двадцать лет прошло. Неужели все возвращается? Нет, конечно. На этот раз — всего лишь рутинная работа, речь идет о порядке, о необходимых мерах. “Они зашли слишком далеко, Мигель. Мы работаем ради страны, ты же знаешь”.

Обычно в пути полицейские оживленно болтали. Однако не на этот раз. Причиной была, разумеется, она. Первая с тех пор, как он создал команду. Серьезные, ответственные парни, которым можно доверять, отобранные им самим. Все из крестьян, писари или младшие лейтенанты, давно забытые в этом звании. Слишком молодые, чтобы работать под его началом в прошлом. И не слишком, чтобы забыть о тогдашнем порядке. Добровольно согласившиеся на эту работу, послушные во всем. Прекрасно оплачиваемые. Несомненно, они ждали, будет ли сейчас все по-другому, потому что с ними она.

Тогда он сказал специально для них, но повернувшись к ней: “Это очень неразумно — ездить одной в позднее время по пустынным дорогам”.

Она слышала, как кто-то засмеялся, потом включили радиоприемник. “Старая шлюха”, — проворчал один из полицейских, услышав Изабель де Мунка, потом снова засмеялся. В этот момент Мигель де Оро заметил у заднего стекла стержень от механизма для наматывания шторки, повернулся, чтобы взять его, и приставил к бедрам Анны Марии. Прижатый к платью стержень сдвинул ткань, еще больше открыв ноги.

Анна Мария попыталась отодвинуться. Мешок на голове не позволял ей видеть, но она слышала слова Мигеля де Оро, чей-то смех, улавливала нечто такое, что было характерно только для мужской компании. Она отклонилась, чтобы избежать соприкосновения с предметом, но Мигель де Оро сильнее надавил стержнем. Она хотела закричать, но в голову ей не пришло ничего, кроме нескольких банальных ругательств, грубые слова, которые через мгновение она уже не могла вспомнить. “Молчи, — шепнул Мигель де Оро, — молчи, мы послушаем тебя потом!”.

Кто-то из сидевших в машине опустил стекло, внутрь сразу ворвались звуки моторов; очевидно, они были в центре города, возле залива; клаксоны, рычанье автобусов, даже голоса прохожих. В этот момент Анна Мария снова хотела закричать, позвать на помощь, но рядом находились по меньшей мере четверо, судя по голосам, и она была одна среди них. Тут же — образ Педро Валадореса. То же, что и с ней.

“Раздвинь ноги”, — негромко сказал Мигель де Оро.

Фраза ударила ее, словно жесткая неоновая вспышка. Она инстинктивно еще сильнее стиснула колени.

“Раздвинь”, — повторил Мигель де Оро, и в его голосе почувствовалась напряженность.

Ничто не могло помочь ей. Был только приказ этого человека и то, чего он хотел от нее. Больше не оставалось способности сопротивляться. Валадоресу не приходилось сидеть в машине с обнаженными бедрами, раздвинутыми металлическим стержнем.

Мигель де Оро ждал. Анна Мария тоже ждала, и напрасно. Делать было нечего — она раздвинула колени, совсем немного и явно недостаточно. Но услышала: “Вот так будет лучше”.

Стержень продвинулся еще дальше. Дыхание Анны Марии участилось, рядом — другое такое же дыхание, потом запах в машине изменился. Запах чего-то прогорклого заполнил кабину, может быть, похожий на запах псины, сырости или сексуальности. Она подумала: у меня будут месячные через два дня. Но Мигель де Оро на этом не остановился. Он просунул руку между ее бедрами, его обручальное кольцо царапнуло кожу.

Мешковина попала ей в рот, когда она закричала, и человек, сидевший слева от нее засмеялся. Мигель де Оро убрал руку. Этот жест видел только полицейский, сидевший вместе с ними на заднем сиденье; это был самый молодой из них, готовый поверить всему, лишь бы ему говорили каждое утро: “Ты хорошо поработал, Фабрицио”. Для него Мигель де Оро добавил: “Со мной ты “научишься хорошим манерам”.

Машина затормозила. Почувствовались камни мостовой под колесами. Она услышала звуки открывающихся ворот. Остановка.

Ее вытащили из машины, чужая рука поддержала ее, потом толкнула, она поднялась на три ступеньки; невдалеке звонили церковные колокола.

Мигель де Оро вышел из машины; полицейские уже подходили к зданию, двое из них поддерживали с двух сторон Анну Марию. Она не сопротивлялась. Ее платье колебалось, подчеркивая ягодицы. Он шагнул вперед, чтобы окликнуть подчиненных — пусть они сразу отведут ее к нему в кабинет, пусть это произойдет; последняя женщина в его руках была двадцатью годами раньше. Снова в его памяти возникла Грациэлла, ее роскошное тело, он услышал ее крики. Ему тогда едва исполнилось двадцать пять, и вскоре все закончилось. Всеобщая амнистия. Вид ягодиц журналистки под тонким платьем заметно раздражал его. Он желал вернуть утраченное, зачеркнуть промежуток.

Он заколебался, потом улыбнулся. Та же кровь в жилах, что и в двадцать пять лет, то же стремление немедленно покончить с другим существом, с самого начала сломать любое сопротивление, выяснить все. Возможность вернуть эту столь далекую молодость волновала его. Обрести мечты о будущем, свою прежнюю несгибаемую волю. Но ведь это было двадцать лет назад. Сегодня приходится соблюдать процедуру, тщательно соблюдать ее. Так и только так можно сохранить порядок. Ради него, ради всех остальных. Теперь он хорошо представлял это.

Он не стал мешать полицейским войти в здание, пусть и она подождет, прежде чем снова встретится с ним. Раньше его эмоции были сильнее. Теперь его вкусы стали более зрелыми. Желание более непосредственное, возможно, более конкретное.

Войдя в свой кабинет, он вытряхнул на стол содержимое сумочки Анны Марии, положил записную книжку в заранее подготовленную папку с ее именем, немного передвинул стул, на который полицейские должны были усадить Анну Марию, — ни слишком близко, ни слишком далеко от его стола. Удовлетворенный, вернулся на свое место и разложил перед собой бумажник, мобильный телефон, карманное зеркальце, тюбики с губной помадой, бумажные носовые платки, брелок с ключами и несколько шариковых ручек. Те же немногочисленные предметы, что и раньше. Тем не менее он ощутил прежнее удовольствие, снова увидев их перед собой. Этих мелочей ее руки касались ежедневно; обычная жизнь, состоящая из пустяков.

Кончик одного из столбиков губной помады был стерт с одной стороны; очевидно, она часто им пользовалась. Он поднес тюбик к лицу, понюхал. Потом раскрыл папку с ее именем, взял записную книжку и внимательно прочитал ее с первой страницы до последней. Там было все, почти все.

Полицейские подвели Анну Марию к внутренней лестнице; спустились вниз и через несколько шагов остановились, послышалось позвякивание связки ключей, заскрипела тяжелая металлическая дверь. Ее толкнули в спину, и она шагнула в затхлость закрытого помещения. Полицейские ушли, никто из них не заговорил с ней. Дверь закрылась, с нее не сняли ни наручники, ни мешок с головы.

Некоторое время она не шевелилась. Стояла на том же месте, где ее оставили, не пытаясь ни сесть, ни ступить вперед. Время покинуло ее, отдалилось. Опять образ Валадореса. Они явились к нему в три часа утра, четверо мужчин, использовав пароль, известный только его товарищам, он открыл им дверь, они тут же избили его, не очень сильно, и увели с собой. Потом он, естественно, оказался в городе. Он упомянул, как остановилась машина, как вели его вниз по лестнице, в подвал — все это было и с ней. Он говорил быстро и удивительно четко, ни разу не взглянув на нее. Возможно, хотел избавиться перед ней от всего пережитого, рассказать как можно больше перед тем как исчезнуть.

Она записывала, опасаясь, что он может прервать рассказ; старалась не вникать в то, что он говорил, покрывала страницы строчками, тоже не глядя на него. Она приехала за информацией. Сколько их было. Какие вопросы они задавали. Кто их задавал. Жоао будет потрясен. Это по-настоящему взрывная информация.

Она собрала в кулак всю свою решимость, это у нее всегда получалось. Первое: начать двигаться. Второе: выяснить. Где, почему, как, кто и когда. Пять основных вопросов журналиста; и — не сгибаться.

Шаг за шагом, все увереннее, она продвигалась, пока не коснулась стены, потом на ощупь добралась до угла, повернула. Менее двух метров до угла справа, столько же — слева. Под ногами, на цементном полу, почувствовала циновку. Спокойно.

И все же, когда через некоторое время полицейский открыл дверь, Анна Мария вздрогнула. Рот заполнился вязкой слюной, но вошедший всего лишь стащил с головы мешок и снял наручники.

— Выходите, — сказал мужчина.

Она отметила обращение на “вы”, заколебалась. Может, ей стоит закричать? Почему я здесь? Вы не имеете права! У нас демократия! Но промолчала.

Из камеры дверь вела в коридор, куда выходило несколько других таких же дверей и где стояла полная тишина. Полицейский провел ее вверх по лестнице.

Мигель де Оро ожидал в своем кабинете. Она вошла. Голые стены, стул, телефон, какие-то бумаги на столе. Внезапно ей захотелось закурить, такое резкое желание.

Полицейский указал ей на стул. Она еще не осмеливалась смотреть на Мигеля де Оро, но все же заставила глаза остановиться на нем на одну секунду, показавшуюся ей очень длинной; она увидела острые черты лица, высокий лоб, металлические очки, золотой зуб сверху, перстень на мизинце, явно дорогой костюм антрацитового цвета. Как будто он был не на работе. Примерно лет сорока. Педро Валадорес говорил о похожем на него человеке, что руководил полицейскими, ведшими его допрос: “Типичный продукт нашей системы. Холодный. Более жестокий, чем любой из остальных”.

Мигель де Оро, ожидавший, что она взглянет на него, улыбнулся. Она отметила полную влажную нижнюю губу, резко контрастировавшую с тонкой верхней, записную книжку в его правой руке.

— Итак, бедняга Педро излил перед вами душу, — сказал он.

Она узнала голос, который слышала в машине, и взглянула на руки, трогавшие ее. Длинные, белые, бесплотные. Странно выглядели последние фаланги пальцев, толстые, словно расплющенные. Совсем незначительная деталь, а в ней снова что-то словно пошатнулось, возможно, это пропали остатки мужества. Всего лишь журналистское расследование, предпринятое, чтобы показать Жоао, чего она стоит: это я сделала, рассказать все Рафаэлю. И никакого представления о том, что ловушка может захлопнуться в любой момент. А ведь именно так и случилось. Этот человек, эти полицейские. Стержень там, в машине.

Мигель де Оро заметил ее колебания; у других, у тех, что до нее, был такой же взгляд, заранее пытающийся найти убежище, отказаться от всего. Работа пойдет гладко. Но Анна Мария поняла, о чем он подумал, возможно, по тому, как он расставил скрещенные перед этим ноги, как посмотрел на нее.

Обычно вопросы задавала она.

— Что вам нужно от меня? — спросила она.

Вопрос канул в пустоту.

— Что вам нужно от меня? — повторила она.

Наверное, чтобы услышать свой собственный голос.

После этого она замолчала. Он тоже молчал.

Мигель де Оро встал.

— Никто не знает, что ты здесь, — сказал он, — и никто этого не узнает. — И добавил: — Ты ведь умная женщина, не так ли?

Он положил ей руку на плечо, и тело инстинктивно отшатнулось; затем рука убралась, дыхание вернулось к норме.

Мигель де Оро снова сел за стол, процедура была начата верно. Возобновить игру. Подбросить приманку, потом отнять ее, объяснить, кто здесь командует, дать понять это, достаточно нескольких слов, интонации, жеста. Как в сообществе животных. Натянуть вожжи, поводить, утомить ее. До сих пор он все делал правильно, включая пальцы на ее промежности. Дочь дона Педро. Абигаэль Ланзпар дал согласие на арест: “...Все-таки любопытное досье... действуй, а там будет видно... не торопясь... не ошибись с целью...”.

Вот именно, восстановить порядок. Дочь из видной семьи, выросшая в шелках и готовая плюнуть в суп, который ей подают. Его подготовка в Чикаго позволила ему узнать, как нейтрализовывать врагов государства. Но в данном случае это была женщина, и у нее была задница. Женщины всегда лучше, чем мужчины, понимали, чего он добивался.

— Кто подготовил твой контакт с Валадоресом? — спросил Мигель де Оро.

Первый пробный вопрос; начало допроса в небольшом кабинете.

Ее чувство презрения к нему; но она ведь не Валадорес, она не принадлежит ни к одной подпольной группировке, она не прятала оружие и не взрывала американские нефтедобывающие установки. Ей достаточно сказать это.

— Кто вы? — спросила она в свою очередь. Пусть тот, кто сидит напротив, заговорит.

— Разве это имеет значение? Ты хочешь поиграть?

Сжав в руках бандерильи...

Но она продолжала:

— Почему я здесь?

— Я всего лишь исполняю приказы, — сказал он.

— Чьи приказы?

— Тех, кого волнует будущее нашей страны, ее процветание. Таких людей, как твой отец. Кто связал тебя с Педро Валадоресом? Имена! Мне нужны имена!

Она заколебалась. Нет.

— Что ты собиралась делать с этим интервью? Хотела опубликовать ложь Валадореса? Я дам тебе лист бумаги и ручку. Ты напишешь все, что знаешь. Через час к тебе придут за ответом.

Он подошел к ней и положил руку на шею. Тело тут же инстинктивно шарахнулось от него; одним пальцем он прижал артерию. Анна Мария застыла. Он привык к этому, под его рукой тело всегда старалось замереть. Но его рука требовала большего, он понял, что ничего с тех пор не изменилось. Но пока достаточно. Не здесь. Он убрал руку.

Когда Анну увели, он отодвинул досье. Ровно один час. Минус: они считают, что им все дозволено. Плюс: он был тем, кто мог подождать.