“Вечерний Минск” — “Всемирная литература”

Или этот человек мертв, или мои часы остановились. Гроушо Маркс.

Рита жила с Пауло, который заключил со мной контракт через посредника, Ренато. Она должна была встречать меня на автовокзале. Из окна автобуса я начал высматривать на платформе женщину, чья внешность соответствовала бы имени Рита. Пассажиры уже готовились к выходу, снимая свои сумки и рюкзаки с багажных полок. На краю дороги — большой щит с надписью: “Добро пожаловать на землю чемпионов мира” и герб штата. Я не имел понятия, как выглядят Рита или Пауло. У меня не было их фотографий. С ними был знаком Ренато, но он остался в Рио и ничем не мог мне помочь. Когда автобус подрулил к краю платформы и остановился, я уже был готов отказаться от предприятия и вернуться назад.

Водитель повернулся к пассажирам и громко сказал, словно это кому-нибудь было нужно:

— Порто Алегре.

В толчее на выходе из автобуса я попрощался с моим попутчиком. Я чувствовал себя усталым и злым после целого дня поездки и хотел лишь одного: принять душ и поспать. Все еще пытаясь найти среди встречающих Риту, я снова стал вглядываться в каждую женщину, но ни одна из них не ассоциировалась с именем. Все были или слишком низкие, или слишком высокие, то чересчур толстые, то чересчур худые.

Ренато тоже не знал, как выглядит Рита. Когда он провожал меня, то, пожимая на прощание мою руку, сказал, что она придет встречать меня.

— Но как она меня узнает?

— Я описал ей тебя, — ответил он. — Что же касается ее внешности, то раз она этим занимается, она должна быть похожей на стерву.

Мой попутчик тоже вглядывался в толпу. По дороге я читал “Дневник кукарачи” Хенфила, когда он подсел ко мне и попытался затеять разговор. Я хотел от него отвязаться, но он переходил от одной темы к другой. Когда я наконец отложил книгу в сторону, он рассказал, что едет к матери, которая уехала из Рио-де-Жанейро и открыла бутик в Порто Алегре. Сейчас он тоже переезжает в Порто Алегре, чтобы помогать ей. Мать очень занята и не сможет его встретить, поэтому попросила одну из продавщиц приехать на автовокзал. Но он никогда не видел этой продавщицы. Он вглядывался в каждое женское лицо среди встречавших.

— Наверно, это она, — указал он на девушку с длинными волосами во всем черном, сидящую на скамейке. Та встала и подошла ближе к автобусу.

— Конечно же, это она, — сказал он.

Он вышел из автобуса, увешанный сумками, и с улыбкой направился к девушке, которая, однако, не обратила на него никакого внимания. Когда же пришел мой черед, она улыбнулась и заговорила:

— Это вы? Очень приятно. Я Рита.

Рита повела меня пешком по оживленной улице, на которой было много зоомагазинов. Она сказала, что это улица Жулио де Кастильос. Потом повела по другим местам. Она говорила:

— Это — Пляжная улица. А это — городской рынок.

Устав, мы сели на скамейку на Таможенной площади. Рита указала на группу цыганок напротив старинного здания. Шесть или семь из них, самых старых, сидели, прислонившись к стене, в то время как более молодые шныряли в толпе, пытаясь привлечь внимание доверчивых прохожих. Я оставил Риту сидеть на скамейке и подошел к ним. Одна цыганка остановила меня попросить сигарету, а затем сказала:

— Раз ты был вежлив со мной, я помогу тебе и ничего не возьму за это.

Она подвела меня к одной из старух, сидящих на земле. У старухи были морщинистые лицо и тело, ее руки тряслись. Ей было лет восемьдесят. Мне пришлось опуститься перед ней на корточки.

— Ты многого добьешься на работе и в любви, но ты должен бояться одного человека, который стоит на твоем пути, — сказала она.

Чтобы убрать с моего жизненного пути этого человека, я должен был дать ей банкноту в десять или пятьдесят реалов. Она уверяла:

— Это не для меня, я положу деньги на алтарь, чтобы расчистить твою дорогу.

— Бумажка в один реал, — добавила она, — не имеет никакой силы.

Я дал ей сто, потому что пожалел ее, и не стал дожидаться конца предсказания. Я оставил ее и вернулся к Рите, которая все еще сидела на скамейке. Я видел, как старая цыганка показала на меня пальцем, демонстрируя деньги своим соплеменницам. Рита спросила, что мне сказала цыганка.

— Ничего, — ответил я.

— Они такие приставучие. Сидят здесь весь день и обманывают каждого, кто попадается на их удочку, — сказала Рита. — Моего отца звали Лазарос. Это обычное имя у европейских цыган. Он приехал в Бразилию более пятидесяти лет назад и вместо того, чтобы обманывать людей, пошел работать. Никто об этом не говорит, но цыгане — прекрасные менеджеры.

— Вы тоже умеете предсказывать судьбу?

— Нет. Мой отец меня этому не учил. Он говорил, что все это глупости. Что это способствует негативному отношению к цыганам. Он читал, что во время второй мировой войны немцы преследовали цыган так же, как и евреев, потому что считали их ворами и колдунами. Многие погибли в концлагерях.

— Так вы не умеете ничего из того, чем славятся цыгане?

— Я знаю несколько цыганских танцев, но стесняюсь.

— А Пауло?

— Вы хотите спросить, умеет ли он предсказывать будущее?

— Я хочу спросить, чем он занимается.

— Бинго. Это разрешенная азартная игра. Смешная страна! Игра здесь запрещена законом, но играют все. Это не страна, а одно большое казино. Пауло держит в этом штате крупную сеть. Конечно, дело принадлежит не ему, но он тоже имеет хорошие бабки. В бинго можно выиграть квартиру или машину, но по сути выигрывает всегда организатор.

Тут она передала мне конверт. Я заглянул внутрь. Фотографии, какие-то записи и газетные вырезки.

Рита стала святой, потому что она была милосердной и творила чудеса. На самом деле ее звали Маргарита, и родилась она в Италии, в городе Кассия. Она хотела посвятить свою жизнь служению Богу, но ее выдали замуж против ее воли. Ее муж пьянствовал, скандалил и в конце концов был убит. Потом эпидемия унесла жизни ее двоих детей. Она осталась одна-одинешенька и захотела поступить в монастырь августинок, но ее не приняли. Однажды во время пылкой молитвы ей явились в лучах света трое святых, которые велели ей следовать за ними. Она повиновалась, необъяснимым образом прошла сквозь все запертые двери и оказалась в монастыре, напугав монашек, совершавших молитву. Тогда мать-настоятельница согласилась принять ее, но устроила ей испытание: она должна была поливать засохшее мертвое дерево. Спустя какое-то время жизнь возвратилась в него. После смерти Рита была канонизирована.

От святой Рита унаследовала лишь имя, но не веру. С того момента, как мы вышли из отеля, нам по дороге встретились две церкви, но никому из нас даже не пришла в голову мысль заглянуть туда. На ступеньках у входа в одну из них лежал нищий и таращился на Риту. Ее маленькие крепкие груди, тонкая талия, широкие бедра под облегающими брюками спровоцировали его комментарии, в ответ на которые Рита и бровью не повела. Мы как раз садились в такси, чтобы отправиться к Пауло.

В любом городе есть богатые и бедные районы. Ветряная Мельница полна шикарных магазинов, ресторанов и роскошных зданий. Рита сказала, что это самый богатый район Порто Алегре. По правде говоря, я не нашел в нем ничего особенного, он не лучше и не хуже того, что я уже видел в городе, но те, у кого есть деньги, считают необходимым жить поближе к другим толстосумам. Раньше, до своего знакомства с Пауло, Рита и думать не могла жить даже рядом. Она открыла дверь своим ключом, и мы вошли в квартиру.

Вскоре дверь снова открылась, и появились двое мужчин: один низенький, другой толстый. Рита представила мне Пауло. Им оказался низенький.

— Это доктор Луиш, — представил мне Пауло толстого мужчину. Мы пожали друг другу руки. Пауло, Луиш и я сели. Рита ушла. Она опаздывала в фитнес-центр.

— У меня скоро деловая встреча, поэтому давайте перейдем прямо к делу, — сказал Пауло, бросая взгляд на часы. — Вы прочитали отчет?

— Прочитал.

— И каково ваше мнение?

— Можно сделать.

— Работа нетрудная, нужно лишь действовать так, чтобы никто ничего не узнал. Поэтому мне и указали на вас.

— Когда нужно выполнить работу?

— Вчера, — вмешался Луиш. Его руки тряслись, глаза метали молнии. Руки у него были крепкие, я почувствовал это при рукопожатии. Он говорил с западным акцентом.

— Я хочу, чтобы этот сукин сын помучился. Чтобы он долго мучился. Самой страшной пытки в мире ему будет мало. Засуньте ему в задницу кол, если будет надо. Вы знаете, что он сделал? Этот сукин сын убил моего сына!

— У доктора Луиша была фазенда, здесь, недалеко от Порто Алегре, — начал объяснять Пауло.

— Для меня это не просто фазенда, — уточнил Луиш. — Это вся моя жизнь. Моя, моих родителей и моих дедов. Мы возделываем эту землю уже более ста лет. В один прекрасный день пришли какие-то люди и сказали: “Мы из движения безземельных и мы захватываем вашу фазенду. Мы забираем себе этот участок, а вы, если хотите, оставайтесь на том”. Где это видано — выслушивать подобные речи на своей собственной земле? Тут понаехали журналисты, и я не мог их согнать. Я пошел в полицию, но там мне сказали, что ничего не могут сделать. Они предложили мне обратиться в суд и добиться решения о выдворении непрошеных гостей. Я пошел к судье, но тот тоже сказал: “Я ничего не могу сделать, стране нужна аграрная реформа, да к тому же, вы тоже украли свои земли у индейцев”. Потом мы прочитали в газете, что правительство решило расприватизировать мою фазенду. Я возмутился, а мой сын, Селсо, пришел в бешенство. Прежде чем я успел что-то предпринять, он схватил ружье и вместе с несколькими работниками поехал к их лагерю. Я услышал выстрелы. Потом принесли тело Селсо. Мне сказали, что их уже поджидали в засаде. Никто, кроме моего сына, не погиб. Еще эти сукины дети подожгли машину.

— У вас есть какие-то сомнения? — спросил Пауло.

Я возвращался в гостиницу один. Рита еще не вернулась из спортзала. В номере я снова взял конверт с документами. Статья в газете: в последнее время случаи захвата земли участились в десятки раз. Штат Рио Гранде ду Сул является крупнейшим очагом движения безземельных. Один фазендейро в интервью высказывается в пользу земельной реформы, но говорит, что надо расприватизировать земли, принадлежащие церкви. Какой-то священник говорит, что фазенды слишком велики и непродуктивны и что церковные земли используются для решения социальных проблем. Лидер движения безземельных Жулиан (фотография с оружием в руке) утверждает, что нужно расприватизировать земли как латифундистов, так и церкви. Фазенда Новая Аврора, где сфотографирован Жулиан, раньше принадлежала Луишу. Ее расприватизировали, преобразовали в сельскохозяйственный кооператив Новая Надежда, и сейчас она производит в два раза больше риса и кукурузы, потому что все пастбища распаханы под посевы.

Потом позвонила Рита.

— Вы не хотите со мной поужинать? Прекрасно, тогда я заеду за вами.

Она приехала в элегантном черном платье с разрезом сбоку, открывавшим ногу чуть ли не до самой талии. От нее пахло хорошим мылом и дорогими духами. “Мы поедем в ресторан с местной кухней”, — так она сказала. На стенах — фотографии местных политиков, музыкантов и футболистов рядом с портретом улыбающегося седовласого господина, как мы потом узнали, хозяина ресторана.

Мы заказали телятину раскателли с картофелем на пару и, по совету человека с фотографии на стене, красное вино Бенто Гонсалвеш. В конце ужина хозяин снова подошел и спросил, всем ли мы довольны. Он и Рита вели себя, как старые знакомые. За кофе Рита сказала, что Пауло, кроме бинго, оказывает разного рода услуги промышленникам и латифундистам. Взамен он получает необходимую поддержку для проведения нового тиража лотереи.

— Почему я?

— Потому что им нужен был человек со стороны, — ответила она.

— Почему вы этим занимаетесь?

— Потому что Пауло занят и передоверил дело мне.

Она рассказала, что познакомилась с Пауло в Манаусе (штат Амазония. — Прим. переводчика). Он выгружал ящики с рыбой с рыболовецких судов, возвращавшихся с реки. Она работала на рынке, продавала с лотка лекарственные травы. (“В то время я была такая плоская, что меня принимали за мальчишку”). В один прекрасный день он оказал услугу местному наркоторговцу и заработал достаточно для того, чтобы уехать.

— Он позвал меня с собой. Я согласилась, — закончила она.

— Откуда Луиш знает, кто стрелял в его сына?

— Понятия не имею, — ответила Рита. — Должно быть, кто-то видел.

В машине я больше интересовался ее телом, чем историей чьей-либо жизни, будь то Луиш, Пауло или Жулиан. Разрез платья открывал большую часть ее мускулистого загорелого бедра. Мое внимание ничуть не смущало Риту, она вела машину, делая забавные комментарии по поводу жизни города. Когда машина остановилась у двери отеля, я подумал, что она поднимется ко мне, но она лишь протянула руку для формального прощания.

— Почему вы захотели поселиться в центре? Мы могли бы подыскать вам гостиницу получше. Здесь полно бродяг и проституток.

— Отсюда недалеко до автовокзала.

Еще одна газетная вырезка, еще одна фотография Жулиана. Позади него позируют люди с серпами. Новый захват земель. Согласно отчету Пауло, Жулиан что-то вроде генерала у захватчиков. Они разрабатывают план захвата поместий, как военные — план будущего сражения. На рассвете передовая группа ломает заборы и занимает земли. За ними приходят другие, они ставят палатки и привозят пожитки. Затем они приглашают прессу, чтобы владельцы поместий не могли их прогнать. Они вооружены винтовками, револьверами, серпами, мачете и палками на случай стычек. Потом они начинают засевать земли. Эта часть работы обходится без Жулиана, который уезжает, чтобы возглавить захват земель в другом месте. Вот его фотография, где он дает интервью уже на другой фазенде. Худощавое лицо с редкими пучками бороды.

Я глянул на часы. Полночь. Позвонил Рите. Один, два, три, четыре, пять гудков. Алло.

— Дело будет сделано завтра, — ставлю я ее в известность.

Смотри! Смотри! Воскликнула роза. Цветок увял. Но соловей не ответил. Он лежал мертвый в высокой траве, с шипом, пронзившим сердце.

Оскар Уайльд. Повести мира.

Десять минут на то, чтобы умереть. Монотонный голос повторяет последнее слово: умереть, умереть, умереть? Жулиан целится в меня из винтовки. Он улыбается, как Серджио Леоне в роли бандита: суровое, грязное, угрожающее лицо. Я сплю или это на самом деле конец? Как в кино, возникает следующий кадр: палец медленно нажимает на курок.

Я проснулся, весь дрожа. Трясущимися руками прикурил сигарету и, сделав глоток, чтобы успокоиться, загасил ее в пепельнице машины. В темноте могли увидеть. На часах — два ночи.

Меньше минуты мне понадобилось на то, чтобы открыть какую-то машину, еще меньше на то, чтобы завести ее без ключа. Я остановился недалеко от их лагеря. Члены движения поставили палатки на государственной земле в центре. Перед лагерем повесили плакаты с требованием провести аграрную реформу. В отчете написано: двое безземельных охраняют тридцать две палатки. У них тридцать шесть мужчин, свыше пятидесяти женщин. Много детей. Ночью лагерь охраняется слабо, было написано дальше. Всего лишь двое часовых с разных сторон.

Тот, кто составлял отчет, печатал его на машинке, выделяя красным шрифтом самую важную информацию. Вот, например, это: “Оружия не видно. Они уверены, что в центре города их никто не тронет. Многие уходят развлечься и возвращаются под утро пьяными. Полиция появляется редко”.

Я взял с собой две фотографии Жулиана. Как раз рядом с лагерем, огороженным колючей проволокой, находился заброшенный участок земли, поросший кустами, который они почему-то не заняли. Я перелез через колючую проволоку и побежал, согнувшись, стараясь остаться незамеченным. Палатка Жулиана стояла посередине, окруженная другими подобными сооружениями. Нужно беречь своего генерала. Перед некоторыми палатками, рядом с кострищами и котелками, в лучах лунного света спали собаки. Следуя указаниям составителя отчета, я нашел палатку Жулиана, сделанную из того же черного пластика, что и остальные, но с флагом движения безземельных на мачте. Лишь войдя внутрь, я зажег фонарик. Жулиан спал рядом с женщиной. На другом тюфяке спали двое детей. Из мебели — лишь телевизор на табуретке и зеркало. На полу валялась разбросанная одежда.

Жулиан был худым, без единого миллиметра жира на мышцах. Он сразу открыл глаза и увидел свет фонарика. Я приставил ствол к его голове и прошептал: “Спокойно”. В его глазах была паника. Говорят, люди предчувствуют свою смерть. Я потянул его за волосы, приказывая встать. Мы медленно вышли, я — держа ствол у его затылка.

— Один звук, и я стреляю, — предупредил я.

По дороге он начал плакать.

— За что?

Что бы там ни говорили, каждый человек имеет право знать, за что его убивают. Я приказал Жулиану лечь на землю на заброшенном участке и сел рядом. Луна освещала высокие кусты. Я рассказал ему историю. Услышав слова “Луиш” и “Новая Надежда”, он поднял голову.

— Это была перестрелка, — сказал он. — Они приехали с оружием, и нам пришлось отвечать. Стреляли с обеих сторон. Я возглавлял захват, но в тот момент меня там не было. Я ездил на встречу с судьей.

Я направил фонарик ему в лицо.

— Они напали первыми, — пробормотал он.

Жулиан замолчал, голова его упала. Даже глушитель не скрыл сухой звук выстрела. В ночной тишине его могли услышать издалека. Я выстрелил во второй раз, для верности. Пригибаясь к самой земле, я побежал прочь.

Я прыгнул в машину и надавил на газ. Я гнал, пока впереди не показался берег Гуаибы. Я затормозил в пустынном месте. Выйдя из машины, увидел яму. Бросил туда отчет и фотографии Жулиана. Ногой нагреб сверху немного земли. И только затем посмотрел на часы. Прошло пятнадцать минут.

Вот и дом Пауло. Я нажимал и нажимал на кнопку домофона, пока мне не ответил сонный голос. Пауло попросил меня подняться. Рита не вышла. Открыл Пауло в пижаме. Он улыбнулся:

— Ну что, хорошие новости? Подождите, сейчас принесу деньги.

Он взял из ящика конверт и только тогда увидел оружие.

— Какого черта?

— Социальная справедливость, — ответил я.

Я привязал Пауло к стулу. После первого же удара он дал мне адрес Луиша. Когда я нажал на курок, стул на колесиках откатился назад. Я выстрелил ему прямо в сердце. Жетулио (Жетулио Варгаш, президент Бразилии в 1934—1945 и 1950—1954 годах. — Прим. переводчика) тоже умер в пижаме и с пулей в сердце. Рита могла быть дома, поэтому я взял с пола халат, набросил его на голову и вышел, прячась от камер наблюдения.

В баре я попросил кофе с молоком и пил так медленно, что тот успел остыть. Сидя за стойкой, я следил за темными окнами квартиры Луиша. Подошел официант и спросил, не принести ли мне горячего кофе. Я попросил на вынос, в пластиковом стаканчике. На улице двое нищих сказали мне: “Сохрани тебя господь”, когда я бросил им пару банкнот, нажимая на кнопку домофона.