“Золотой баритон” Владимир Петров работал с актером Депардье

— Владимир Геннадьевич, как все начиналось?

— В родительском доме в Челябинске постоянно звучали песни — мама душевно пела военные и народные. С бабушкой я очень часто ходил на спектакли в театр-студию. А однажды услышал, как играл духовой оркестр. Особенно привлек меня барабанщик. Я удивлялся: как это он так ловко работает, как все у него так здорово получается? Я спрашивал у бабушки, когда будут играть еще, и она обычно отвечала: “Когда в стране опять будут выборы”. Не поверите, но я так ждал этих выборов!

— Все, наверное, пророчили вам поприще артиста?

— Да нет, что вы! Я поступил в техникум Челябинского тракторного завода и даже не думал о том, чтобы петь. Однако как раз-таки там все и началось. В техникуме был любительский хор, я прослушался и начал там заниматься вокалом. Поначалу была некая застенчивость: как это я да пойду в хор? Но мама мне посоветовала: иди, не понравится — уйдешь. Мне понравилось. А потом пошло-поехало... Занимался я в Челябинском музучилище, в Уральской консерватории... Кстати, в техникуме познакомился с известным российским бардом Олегом Митяевым — вместе учились...

— Кто стал для вас учителем по жизни?

— Мама. Она была первой, кто привил мне любовь к песням, к музыке. Были у меня замечательные педагоги и в консерватории. Борис Григорьевич Виноградов, например. Еще в хоре у меня был преподаватель Евгений Владимирович Степанов, который, кстати, не советовал мне быть артистом. “Нет у тебя нагловатости для артиста”, — поговаривал он.

— Встречали в своей жизни необычных творческих людей?

— Когда учился в консерватории, мой приятель жил на квартире у одной бабушки. Эта старушка была когда-то концертмейстером и в свое время занималась с легендарным Сергеем Лемешевым. Она трясущимися руками водила по клавишам, играла романсы, выписывала толстые французские журналы, рассказывала нам много интересного. Звали ее Нина Сергеевна Кутепова. Всем своим поведением она напоминала нам аристократку чистейшей воды. Мы приходили к ней с приятелем и смотрели на нее с открытыми ртами — было интересно видеть человека совершенно иной эпохи...

— Как же вы попали на белорусскую сцену?

— После консерватории работал в Омском музыкальном театре. Волею судьбы приехал в Минск и начал выступать здесь. Мама моя, кстати, белоруска.

— А как к вам “пришел” Онегин?

— Еще в Свердловске я услышал на пластинке эту оперу. Помню как сейчас: роль Ленского исполнял Лемешев. Затем в консерватории я очень много работал над партией Онегина. Тогда и понял, что этот образ мне очень близок. Нужно было примерить его, привыкнуть к нему. В конце концов он сам прижился ко мне.

— И чем же он вам дорог?

— Я бы назвал этот образ судьбоносным. Он всегда идет со мной как на сцене, так и по жизни. Онегин любит, ревнует, борется... Одним словом, он таков, каков есть. Я думаю, он видится сегодня понятным, жизненным, целеустремленным. Словом, Онегин современен, так как близок нынешнему зрителю и эмоционально, и нравственно.

— Какая музыка вам больше всего по душе?

— Я очень люблю творчество Верди. И прежде всего те его оперы, которые написаны на шекспировские сюжеты. В них — предельный накал страстей, колоссальные всплески эмоций, душевных переживаний. Это и “Макбет”, и “Отелло”... Нравится “Богема” Пуччини, итальянская опера вообще. Никто, надеюсь, не станет оспаривать, что итальянцы преуспели на этом поприще лучше остальных. Однако следует все же иметь в виду и то, что ни одна школа не существует без активного взаимопроникновения разных школ. Еще люблю бардовскую песню.

— Что вам запомнилось больше всего из последних выступлений на зарубежных сценах?

— Очень ярким в творческом плане был 2002 год. Мне довелось выступать на “Радио Франс” вместе с легендарным дирижером Евгением Светлановым всего за несколько месяцев до его смерти. Исполнялась оратория Ференца Листа “Христос”. Нужно было видеть, как этот старик, всегда мило улыбавшийся, перевоплощался на сцене буквально на глазах, когда начинала звучать музыка...

Памятен и другой проект на “Радио Франс” — работал вместе со знаменитым французским актером Жераром Депардье. Это была комическая опера венгерского композитора Золтана Кодая “Хари Янош”.

— Как насчет работы за рубежом?

— На Западе, к примеру, несколько иная ситуация, чем у нас. Мы приезжаем на гастроли — там они присматриваются, предлагают отрепетировать, выступить, записаться. Все это продолжается полтора-два месяца, по контрактной системе. Я активно выступаю и сейчас. В Швейцарии, например.

— Как соприкасаются ваша работа и семья?

— Мой 16-летний сын Илья учится в колледже при Белорусской академии музыки, ему пока это нравится. Дочь Юлия окончила музыкальную школу, но все же отдала предпочтение БГУ — она на четвертом курсе факультета международных отношений. Жена — главный хормейстер в Музыкальном театре.

— Есть ли, на ваш взгляд, будущее у Белорусской оперы?

— Сейчас сложный период у нашего театра. Причин тому множество, начиная с технических (идет ремонт здания) и заканчивая сугубо профессиональными. Судя по тому, что в зале все чаще мелькают молодые лица, можно надеяться на лучшее.

У нашего театра много серьезных спектаклей, в которых участвует большая часть труппы. Скажем, далеко не каждый театр позволит предложить публике “Хованщину” Мусоргского, “Турандот” Пуччини. А у нас эти произведения поставлены.

Когда я только-только начинал работать в этом жанре, вопрос о его долговечности тоже задавался. Теперь, по прошествии двух десятилетий, убежден: этот высший жанр музыкального искусства будет жить, будет развиваться, как живой организм. Считаю, что Белорусская опера — это национальное достояние республики, которое надо беречь. Опере предстоит еще многое сказать зрителю...