Двадцать лет в невесомости

Мансур в 20 лет покинул Тегеран, но изгоем стал значительно раньше, быть может, уже тогда, когда научился читать, самостоятельно оценивать и анализировать действительность. Он читал жадно и много. Его мировоззрение во многом сформировала советская литература. Отец Мохаммад играл в любительском театре, все больше драматургию русских классиков. В далеком семьдесят третьем, когда однажды ночью он пришел домой с репетиции пьесы М.Горького, его уже ждали представители шахского режима. Незваные гости два часа разбойничали в доме. Они перевернули все вверх дном. Впервые в отчий дом, где всегда царили покой и тепло, ворвалась беда. Мохаммада арестовали. Восьмилетний мальчик запомнил печальные, но полные жажды жизни глаза отца. В них прочитывались несгибаемая воля и неисчерпаемая внутренняя сила, которые, наверное, и помогли пройти через тюремные испытания в течение трех лет. Уже тогда мальчик твердо для себя решил идти стезей отца. Он и не предполагал, что эта дорога будет пролегать через крутые перевалы и выведет его в Беларусь.

В 80-е годы Мансур был уже деятелем молодежной организации при компартии Ирана “Тудэ”. Отсчет нового десятилетия государство начало с внедрения в политическую практику массовых репрессий. Предвестниками тех страшных событий стали убийства в иранских правительственных кругах, совершенные активистами мусульманской террористической организации. После чего на страну налетел вихрь кровавых перемен. В немилость попали и коммунисты. В один из летних вечеров участь арестанта постигла восемнадцатилетнего парня. Его задержали всего на полчаса до выяснения обстоятельств, но эти тридцать минут растянулись на два года заключения. Мансуру предъявили обвинение в шпионаже, подрыве государственного строя. Хотя он и не помышлял о диверсиях, просто жил идеями социализма и верил в незыблемость СССР.

Мансура выпустили, но он понимал, что солнце отчих будней уже заходит за горизонт чужбины. Парень решил уходить. В часы перехода через ирано-афганскую границу гасли звезды надежд на обретение счастья в Иране. Вдали лишь тускло светил блеклый серп месяца, что манил красным отблеском над безоблачной далью Советского Союза, казалось, освещая путь в светлое будущее.

...Около часа ночи Мансур с матерью (отец остался в Тегеране) подошли к берегу Харивруда, реки, отделявшей Иран от Афганистана. Она стала водоразделом и в жизни иранского юноши, проведя границу между родным прошлым и чужим незнакомым будущим. Лодок не было, и на ту сторону пришлось перебираться вплавь на резиновых камерах. С собой хотелось увезти не только воспоминания о горячей азиатской земле, но и кое-какие вещи. Среди них — запрещенные партийные документы.

Суша была уже близка, практически на расстоянии вытянутой руки, еще метр — и они на спасительном берегу. И вдруг тихую гладь нарушили автоматные очереди иранских пограничников.

— Мокрые, мы припали к афганскому песку, я накрыл собой тело матери, чтобы защитить от пуль. Минут двадцать лежали неподвижно, с замиранием сердца прислушиваясь к разом воцарившейся тишине. Казалось, стоит привстать — и она нас обманет, разразившись эхом новых оружейных раскатов, — вспоминает Мансур.

Вскоре мать с сыном встретили человека, который отвез их на грузовике в один из афганских штатов. Идеалист Мансур верил, что в Афганистане уже расцвел коммунизм. Но в реальности даже не ощутил его дыхания. После тяжелого перехода страшно мучила жажда. Как был удивлен иранец, когда ему предложили попить из бочки. В воде плескались черви. От “источника” дурно пахло. А ведь парень неоднократно слышал, что страна с помощью СССР успешно развивается. Мансур до сих пор ощущает во рту вкус кристальной иранской воды. Этот напиток — самое чистое воспоминание о Родине. Некоторое время они с матерью ютились в маленьком глиняном домике и изо дня в день ели только вареный горох с рисом.

А потом был перелет в Кабул. Военно-транспортный самолет напоминал летучий сарай. Вместе с людьми в столицу Афганистана перебирались козы, коровы, куры. Животные и в дороге ощущали себя привычно, курица, например, снесла яйцо.

Население Кабула тогда напоминало загнанных ишаков. В городе протекала речка, которую местные жители окрестили Кабульским морем. Здесь часто можно было встретить купающихся детей. Для малышей этого сухого и жаркого края такой водоем был даже не морем, а целым океаном. Но не все ребята понимали, почему после воды их кожа покрывается полосами и они становятся похожими на леопардов. Просто в реку впадали стоки городской канализации.

Четыре месяца Мансур ходил вдоль этого пляжа в школу. Ведь арест помешал ему получить среднее образование. До отлета в Москву оставались считанные дни...

Суровой и угрюмой предстала первопрестольная перед иранским эмигрантом. Улетая из Афганистана, Мансур спрятал в туфлю двести двадцать рублей. Ему говорили, что деньги брать нельзя, в Союзе их выдадут переводчики. Но неделя, проведенная в Москве, была самой голодной в его жизни. В те дни он только пил воду из-под крана. А свой клад достать боялся, хоть и жил в общежитии вместе с соотечественником. Тот, как потом выяснилось, тоже страшился откровений. Кроме того, все богатство русского языка сводилось тогда для юноши к десяти—пятнадцати словам и сочетанию “Что это?”.

Отвести душу удалось в поезде. Иранские скитальцы держали путь в Винницу. Им выдали по три рубля. Мансуру казалось, что этих денег должно хватить на месяц, но монеты ушли уже в первый час, когда усталый путник, наконец, отправился “заморить червячка” в вагон-ресторан.

— В миске борща плавала одна трава, — морщась, рассказывает о том обеде беженец. — Макароны слиплись так, что вполне можно было их приклеить к стенке. Два кусочка черствого хлеба и твердая, как камень, котлета дополняли удручающий вид съестного. А запить все это пришлось яблочным соком, напоминающим уксус.

В Виннице их ждала студенческая жизнь, которая тоже началась не сладко. Они прибыли десятого сентября, а стипендию закончили выдавать пятого. Благо, сосед по комнате русский парень Сергей похлопотал о своих новых товарищах в деканате медицинского университета, и им все же дали по десятке, чего едва хватило до новой получки. Вот тогда, в день приезда в Украину, мусульманин Мансур вкусил сало: “Страшно хотелось есть, денег не было, а Сергей собрал ужин из хлеба, лука и сала. Тогда мы еще не знали, что это за продукт. Он пытался на пальцах объяснить, даже хрюкал, но мы не понимали, ведь и свиней-то видели только на картинке”.

Сережа стал для иранцев верным другом, наверное, единственным за все годы эмиграции. Там же, в Украине, Мансур встретил и свою спутницу жизни. В 90-м они переехали в Минск. Но здесь тоже не все сразу наладилось. Тяжело заболела жена. Ради нее он бросил учебу. Приходилось много работать...

Сейчас Мансур занимается переводом сказок, надеясь, что в будущем это творческое занятие станет основой его профессиональной деятельности. И конечно, верит: придет время — и он сможет без опаски ступить на родную землю и попить вкуснейшей иранской воды.