 Украденная жизньГазета: Вечерний Минск Дата: 18 Декабря 2006 г. Рубрика: Жизнь | |
— Вы зачем его фотографируете?! Как вам не стыдно его фотографировать?! — возмущалась проходившая мимо сердобольная женщина, когда фотокорреспондент "Вечерки" делал этот фотоснимок.
По ухоженной минской улице спешили по своим обычным делам благополучные с виду граждане, а посреди тротуара стоял бедно одетый человек, которому, судя по всему, спешить было некуда.
— А вы спросили, есть ли у него деньги, чтобы хлеба купить? Вы спросили, есть ли у него дом? Есть ли работа? — волновалась жалостливая горожанка, коршуном налетевшая на человека с фотоаппаратом. — Неужели больше некого снимать? — возмущалась она, полагая, что фотосъемка затеяна с неким нехорошим умыслом.
Но нехорошего умысла не было. Уроженец Минска Александр Васильевич Михайлов, 1957 года рождения, сам пришел в редакцию. Да, действительно, у него нет ни денег, ни дома, ни работы. И с хлебом, соответственно, тоже проблемы. Такое тотальное неблагополучие, наверное, может кого-нибудь удивить, но, с другой стороны посмотреть, разве так уж редко встречаем мы на улицах людей, у которых всё или почти всё, что они имеют, что нажили, — при них, в одном полиэтиленовом пакете?
По-разному доходят граждане до такой жизни. Самый распространенный вариант — пьянство. Однако что касается нашего конкретного случая, то этот вариант не столь широко распространен в народных массах, хотя тоже нередкий. Александр Васильевич Михайлов — человек, с которым мы вас сегодня знакомим (с его согласия), по своей судьбе, по образу жизни — вор-домушник. Да, вы правильно прочитали, именно так...
В первый раз он выслушал приговор суда в январе 1976 года, восемнадцатилетним парнем. Прошло тридцать лет. Много разного случилось в жизни людей за эти годы — жизнь случилась, если коротко сказать. Ну а что же Александр Васильевич? А он весь этот исторический период находился в основном за решеткой... Из тридцати последних лет провел на свободе года три или четыре. Семь судимостей...
Очередную справку об освобождении он получил на руки совсем недавно — 18 ноября. На свободу вышел в видавшей виды телогрейке, в тюремных ботинках и с пятнадцатью тысячами рублей в кармане, выданными бухгалтерией исправительного учреждения. В седьмой раз надо было начинать жизнь с нуля. Ни кола, ни двора, ни семьи. Только вот эта улица...
Из подобных тупиков он выбирался в прежние годы просто — шел “на хату”. История известная: таким, как он, “на хате” рады. Такие всегда могут принести что-нибудь нужное и необходимое. Будет и что выпить, и чем закусить, и что с выгодой продать...
Еще вариант — прийти после освобождения к “заочнице”, женщине, с которой познакомился по переписке. “Заочницы”, чаще всего, — совсем не школьные “учителки”: “Одна очень не хотела “на химию” отправляться, так решила схитрить — попросила ребят, чтобы ей ногу сломали. Ребята немного не рассчитали — сломали вместе с бедром”. Разумеется, жизнь с “заочницей” — та же “хата”...
Очень правильно вы, Александр Васильевич, заметили в разговоре, который состоялся у нас в редакции: “Таких, как я, на воле ждут”. Ждут вас те, кто сам, может быть, и не ворует. Зачем им воровать? Вы у них есть. А если вас опять посадят — другой на свободу выйдет...
К чему этот разговор? Добрая женщина, которая на улице пыталась остановить нашу фотосъемку, сейчас, наверное, снова возмущается: “Да он же уголовник! Зачем вы тащите его в газету?”
Да, если о таких и рассказывают в газетах, то в основном в рубриках “Криминал” и “Из зала суда”. Может быть, стоит все же разок поступить иначе?
Почему у человека судьба такая? Был ли у него шанс так жить, как люди живут? Есть ли такой шанс сейчас?
Ясно ведь, что эти вопросы должны волновать не только Александра Васильевича.
Как проходили последние тридцать лет его жизни, вы примерно уже знаете. Что было до этого?
Было детство. Вот некоторые подробности:
“Отец? Почти не помню его. Если что и помню, так все почему-то связано с мотоциклами. Я считал, что отец мотогонщик. И правда, раз или два я видел, как он гонялся на стадионе. Мотоциклы он любил. Мог сделать так: идем домой, он видит — мотоцикл хороший стоит... Посадит меня впереди, зажмет коленями и — домой. Немного не доедем, бросит мотоцикл во дворе, дальше пешком пошли. Отец отсидел двадцать один год — семь раз по три года. Думаю, на зоне он мучился без мотоцикла”.
“От матери я не отказывался. Мне было девять лет, когда ее лишили родительских прав. Приходила ко мне в школу-интернат — ее не пускали. У меня была озлобленность: почему мать не пускают. Злился и убегал. Один раз в Гомеле поймали, а мог и дальше уехать. Мать давала деньги, мороженое покупала... Я думал: “А кто мне еще мороженое купит?” Иногда она через ребят передавала, куда к ней прийти. Я приходил. Мать воровала. Вытащит кошелек и мне передаст. Я кошелек в карман — и побежал... Когда мы еще вместе жили, она могла уйти из дому на два-три дня, а меня соседи кормили. Но мать — все равно мать...”
“Была в интернате учительница русского языка, Раиса Николаевна, она меня хорошо учила. Почерк поэтому такой четкий и пишу грамотно. Еще помню воспитательницу Нелли Афанасьевну. Водила меня в кино на “Братьев Карамазовых”, я ездил иногда к ней, хотела она меня усыновить. Но ей муж не разрешил”.
“Учеба не пошла. То сбегу, то ногу сломаю, то мороженого объемся — лежу, ангиной болею...”
“С морожеными-пирожными, конфетами, едой всякой проблем не было. Интернатские все умели достать. Бывает, инспекторша из отдела по делам несовершеннолетних придет на Комаровку, чтобы нас погонять. Она только вошла на рынок, а на другом его конце мы уже об этом знаем. Мы ее видим, а она — никого. Я мог килограмм конфет из магазина вынести — причем с обыском. Однажды с хлебозавода ночью тортов и пирожных натащили... С девочкой, Любкой, на большой переменке сбросимся копейками, и она просит: “Сбегай в магазин — купи горошка”. Горошек — дешевые конфеты такие. А я ей тащу пакет или два шоколадных”.
“В старших классах учителя вообще не знали, что с нами делать. Сидим на уроке, курим — обсуждаем, куда бы прошвырнуться, что бы такое сообразить...”
“Как-то в ГУМ пошли. Там, в отделе игрушек, продавщица молодая. Мы ей: “Девушка, а мы у вас цыпленка украдем”. Она: “Ой, ребята, не морочьте мне голову!”. Мы этого большого, с чемодан, желтого, мягкого цыпленка затолкали в саквояж. Идем мимо кассы, говорим: “Девушка, а ваш цыпленок здесь”, — и на саквояж показываем. А она: “Да идите вы!” Мы и пошли. Потом я этого цыпленка Любке на день рождения подарил. Когда у меня день рождения был, она мне тоже подарок сделала — книгу “Беловежская пуща”. Я посмотрел на цену — говорю: “Дорогая очень книга. Не надо было”. — “Но ты же мне цыпленка подарил!” — “Так я же его своровал”. — “А ты думаешь, что я купила? Тоже своровала...”
“Когда в интернате был выпускной, мы соревновались — какой класс больше цветов учителям накрадет. Рвали их везде — в ботаническом саду, на клумбах, в огородах. Все умывальники, ведра, тазы забили этими цветами...”
“Пошел работать плотником, в армию собирался. Военком помог мне, как сироте, комнату получить — в доме на улице Гая. Но в армию я не успел: получил срок за повторное мелкое хулиганство — полгода. Второй срок был за кражу, но это была не кража, а глупость. Пошел дождь, мы встали с пацанами под карниз — стоим, на гитаре играем, поем. Вышел мужик на балкон, наорал на нас. Тогда мы со зла утащили с балкона его банки с вареньем. Нагрузили ими детскую коляску (возле подъезда стояла) и пошли оттуда. Останавливается рядом милицейская машина: “Откуда идем?” — “От бабки”. — “Ну садитесь, подвезем”. Сел на два с половиной года. Вышел — комната моя занята. Жилья нет. Без жилья какая работа? А я ведь сначала в спортивном интернате был, гимнастике там учили. Вот и начал лазить по водосточным трубам и балконам. Песня такая есть: “В дом любой входили через форточки, корешок мой Сенечка и я”. Это песня вора-форточника. Ну, в общем, моя песня...”
Вот такие университеты прошел Александр Васильевич... Мог ли этот человек не стать вором? Мог, конечно. Далеко не все его интернатские друзья пошли по этому пути. Однако, согласитесь, ему невероятно трудно было встать на нормальную дорогу. При таком вот папе, при такой маме... Да и в интернатах, как видите, учатся не только по школьной программе.
Человек — сложное существо. Самому простому растеньицу — дереву, цветку — и то требуются весьма определенные условия для роста. И почва ему нужна определенная, и влажность, и температура. И света должно ему хватать.
А тут? Какая тут почва? Какой тут свет?
Сейчас Александр Васильевич живет у интернатского товарища. У того жена, дети и не очень большой достаток, но не гонит он от себя однокашника. “Миску супа мне там всегда нальют”, — говорит бывший (хочется считать, что бывший) вор-форточник и домушник. “На хату” он идти не хочет. Он точно знает, чем это кончится... Однако и сидеть на шее товарища долго не может.
Когда-то у него была комната, которую он получил по закону — как воспитанник школы-интерната. В соответствии с решениями Мингорисполкома, “лица, до осуждения постоянно проживающие в г. Минске, освобожденные от отбывания наказания в виде лишения свободы и снятые с учета спецкомендатурой, прописываются на жилую площадь, занимаемую до осуждения... В случае невозможности вселения на занимаемую до осуждения жилую площадь — прописывать таких лиц на подысканную жилую площадь”.
Александр Васильевич написал в администрацию Центрального района заявление — просит вернуть ему комнату, из которой он был когда-то выписан без судебного на то решения.
Хочется верить, что просьба будет рассмотрена и удовлетворена.
Не так уж мало мы встречаем людей, которые так или иначе украли свою жизнь. Они, конечно, совершили много ошибок и во многом виноваты. Однако разве у нас с вами нет перед ними вины?
Мысленно представляю себе ту бдительную гражданку, слова которой прозвучали в самом начале этого разговора. Она говорит мне: “Моя вина? Еще чего!” — и быстро уходит прочь.
Сергей Пятковский. Фото Валерия Харченко.