Алексей ЛЕЛЯВСКИЙ: "Белорусский театр в большей степени — музей"

— Это произошло довольно случайно. Папа не очень хотел, чтобы я работал в театре. Поэтому меня отдали в физико-математическую школу, где я получал отличные оценки по профильным предметам. А вот с гуманитарными, как, например, русская литература, были проблемы. Когда учитель меня вызывал, я всегда “жарил” то, что думаю. Поэтому и получал то “пять”, то “два”. Но когда пришло время, папа предложил мне попробовать поступить в наш театральный институт. Там раньше начинались вступительные экзамены и была возможность “порепетировать”. Я прошел по конкурсу. Тогда папа сказал: давай попробуем в Ленинград в театральный поступить. Поступил. На актерское. Но поскольку еще со школы у меня осталась дерзкая привычка не соглашаться (а для актера это недопустимо), оставил учебу и вернулся в Минск, пошел на филологию в университет. А через год перешел в театрально-художественный институт на режиссерское отделение.

— Подтолкнуло меня к этому несколько моментов. Драматический театр в то время был, на мой взгляд, очень скучным. Я знал несколько хороших театров в Москве, Ленинграде, все остальное было сплошным болотом для меня, и связывать свою жизнь с ним я опасался. А однажды мне повстречался один хороший человек, москвич, режиссер, который спросил: “Ты что, хочешь к 25-му (или какому там по счету) съезду партии спектакли делать? Или к юбилею Ленина? Зачем тебе это надо? Лучше иди в кукольный или музыкальный!”

— Да, это был мой дипломный спектакль. А поскольку в то время молодежь привечали в кукольном театре, меня взяли на работу на год раньше — на должность завлита. Сыграло свою роль и то, что во время летних каникул я часто ходил на репетиции, смотрел. На последнем курсе начал понимать, что такое кукольный театр, его знаковую систему. И когда закончил учебу, решил остаться в этом театре.

— Потом меня отправили в Могилев на повышение. Главным режиссером Могилевского областного театра кукол. Это был уникальный опыт для меня. Я стал самым молодым руководителем театра — мне было тогда 24 или 25 лет. И познавал там все сложности своей профессии.

Однажды столкнулся с невероятной ситуацией. В спектакле “Дед и Журавль” рассказывают историю два ангела. Пришел представитель облисполкома, посмотрел на эту сцену и говорит: “Надо им крылья оторвать”. Я оторопел: “Кому, ангелам?” Он отвечает: “Да, пусть лучше крестьяне рассказывают...” Я, конечно, возмутился и попытался объяснить, что ангелам нельзя крылья обрывать и эти образы — часть народной культуры. Единственное утешение, что начальник один раз приходил, смотрел, а потом можно было потихоньку вернуть все и играть так, как задумывалось...

Во время работы в Могилеве у меня появился опыт театральных постановок за границей, и когда меня пригласили главным режиссером в Минск, я был более-менее готов. С тех пор, с 1986 года, я работаю в нашем театре кукол.

— Отношение к театру не изменилось. Что касается разницы восприятия, то она есть. Когда я только пришел в театр, все было легко: и ругаться с министерством по поводу постановки “Мастера и Маргариты”, и доказывать, что наши друзья из Словении сделали замечательный спектакль на минской сцене. Молодость, труппа замечательная — только вперед!

Сейчас все по-другому. Меня немного расстраивает, что в системе отношений “общество — театр” ситуация не только не изменилась с советских времен — стала еще хуже. Раньше люди, даже не связанные с театром, например учителя в школе, больше понимали театр, старались его понять. Дети, которые приходили на спектакль, уже были подготовлены к этому. Сейчас по ряду причин эмоциональное развитие ребенка отодвинуто на другой план. Все пихают в голову знания, привычку, натренированность. Для родителей главное, чтобы ребенок после школы поступил в вуз, устроился на работу...

— Современный ребенок — с его мобильным телефоном, компьютером — ничем не отличается от детей того времени. Я гордился какой-то обычной маленькой машинкой, а они гордятся мобильными телефонами. Для них это такая же игрушка. Сегодняшние дети просто неразвиты эмоционально. Приведу пример. Как-то во время спектакля в зале было очень шумно, я выхожу в фойе — сидит женщина. Спрашиваю: “Вы учительница?” Она говорит: “Да”. — “Почему дети так шумят?” — “Ай, не обращайте внимания, они в первый раз в жизни в театр пришли”.

Когда я работал над постановкой спектакля в польском городе Ополе, узнал, что за две недели учителя начинают разговаривать с детьми о спектакле, который они увидят. А у нас как это происходит? Что — идем в театр? Ну-ка собрались, надели шубки — и вперед. Приходят, спрашивают: “Это у вас что?” — “Театр”, — отвечаем. — “Вот билеты”. — “Так билеты же в ТЮЗ!” — “Да? А где ТЮЗ???”... Смешно? Смешно, если бы не было так грустно.

— Большая проблема в том, что многие родители считают своих детей достаточно развитыми эмоционально и приводят на спектакль малышей, которые получают глубокую психологическую травму. Иногда папы и мамы об этом даже не догадываются. А детям бывает не на шутку страшно: вдруг гаснет свет, где-то далеко, на сцене, появляются непонятные существа... Приведу пример. Недавно звонила одна мама, спрашивала, как сделать домашний театр. “Зачем вам это? К нам приходите”, — говорю. — “Мы ребенка повели в театр, а он испугался, стал на колени и сказал: “Мамочка, ты же все время говорила, что меня любишь, зачем ты меня сюда привела?” Причина в том, что ребенок пришел в театр абсолютно неподготовленным. Его накормили, нос утерли, а предварительной подготовки не было.

И еще проблема — хамское отношение многих людей к жизни. У нас сейчас можно стать “светилом”, ничего не сделав. Люди это понимают и относятся к труду другого человека наплевательски. Вот и получается: я за свой билет заплатил — так давай, работай, я на тебя плевать хотел. Причем забывают о том, что есть и духовная жизнь. Я иногда спрашиваю у людей: “Если Мстиславу Ростроповичу больше платить за концерт, он от этого что — ЛУЧШЕ играть станет? А если мало — что, он ХУЖЕ играть будет?” Нет. Ведь это разные вещи — духовное и материальное.

— Раньше цензура была грамотная. Не все “хаяли” огулом, а искали моменты, которые не устраивали. Говорили: “Пожалуйста, устраните вот это и это и играйте на здоровье”. По поводу одного эпизода в “Мастере и Маргарите” мы долго ругались. Там был момент, когда после сеанса черной магии в варьете все расходятся, Бегемот выскакивает к рампе и кричит: “Сеанс окончен! Маэстро! Урежьте марш!!!” Оркестр исполняет музыку и слышатся слова:

Его превосходительство

Любил домашних птиц

И брал под покровительство

Хорошеньких девиц!

Так вот мы, когда работали над спектаклем, долго думали, на какую музыку это можно спеть. И нашли. “Интернационал”. Гениально подходит. Нам сказали: “Нехорошо, ведь это гимн коммунистической партии”. Правда, партия эта тогда уже загибалась, был 1987 год. Но сказали: запрещено. Тогда мы стали думать, что же делать-то? И придумали: на следующем спектакле было объявлено, что в связи с запрещением цензурой марш исполняется без текста и музыки. Артисты просто разевали рты, артикулировали, как будто беззвучно пели “Интернационал”. Все это происходило под бой барабана. Это произвело еще более дикое впечатление, так как в зрительном зале все отлично поняли. Тогда в министерстве нам сказали: нет, уж лучше пойте с музыкой и по Булгакову.

— Во-первых, я никогда не буду министром культуры. Я этого не хочу. Но если бы можно было посоветовать что-то человеку, в полномочиях которого это находится, порекомендовал бы ввести обязательное эстетическое образование, театральный ликбез для учителей, студентов. Во-вторых, создал бы программы, которые помогают маленькому зрителю познавать театр.

С нас спрашивают, как с завода. Мы не можем сыграть спектакль для одной группы детсада, одного класса в школе, иначе мы снижаем плановые показатели. Вот и получается, что маленький ребенок 4—5 лет практически полностью вытеснен из театра. В Европе давно уже есть такие формы кукольных представлений — для 10—15 человек. Для маленьких деток, которым не издалека — близко — рассказываешь сказку. Вот тогда их можно приучить к театру.

— Я посмотрел, что приглашают в последние годы на фестивали. Это либо что-то совершенно традиционное аутентичное (как, например, вьетнамский театр на воде), либо очень современное, необычное.

К сожалению, наш театр в большей степени — музей. Иногда его очень трудно воспринимать как театр XXI века. Когда мы работали над созданием нашего сайта, подбирали фотографии спектаклей разных лет. Обнаружилась абсолютно абсурдная ситуация: в какие годы был спектакль, например, с этими куклами? Непонятно. Он был в каком — в 1968, 1974 или 1932 году? А кто его знает! Но что-то ОЧЕНЬ ДОПОТОПНОЕ! С другой стороны, есть куклы из спектакля каких-то 60-х, которые, если бы появились сейчас на сцене, все сказали бы: “Настоящий авангард! Как современно!”

— Самое большое количество фестивалей на счету у “Адвечнай песнi” Купалы. Он рассчитан на камерную сцену, у нас его сложно показать. Много ездили “Ганнеле” Гауптмана, “Дед и Журавль”, “Чайка”.

В основном сейчас приглашают работы очень молодые и экспериментальные. Например, со спектаклем Светланы Бень “Чудо Святого Антония” были во Вроцлаве, в Берлине. Ездит “День рождения” Евгения Корняга. К сожалению, у нас сейчас нет возможности это показывать — нужна специальная сцена, поэтому таких названий нет в афише. Это и обидно. Получается, мы занимаем достойное место в европейском театральном процессе благодаря тем спектаклям, которые здесь не можем показать или показываем ограниченное количество раз.

НА СНИМКАХ: по поводу спектакля “Мастер и Маргарита” создателям спектакля пришлось немало поспорить с Министерством культуры; о постановке по известнейшему роману Булгакова до сих пор рассказывают легенды; спектакль “Чайка. Опыт прочтения” — частый гость международных фестивалей.