Последний осколок

Михаил Михайлович покопался на одной из полок старинной этажерки и достал коробочку, в которой он и хранил эту награду, а может быть, весточку из своей далекой военной юности. Положил ржавый кусочек металла на стол.

— Можно сказать, вот так я снова свиделся с войной, — сказал он. — Может быть, теперь она навсегда уйдет от меня...

Однако, думаю, та война никогда не уйдет от ветеранов. Тем более, от тех, для которых музыка разрывов снарядов и свиста пуль была привычней музыки деревенской гармошки или городского аккордеона.

Антракты в том исполнении для Лабусова наступали только дважды — когда лежал в дивизионном медсанбате. Впрочем, и там нередко попадал под обстрел. Медсанбат двигался вместе с его дивизией, которая редко выходила из боя.

На столе у Михаила Михайловича вместе с кучей газет и журналов лежит географический атлас. По карте Европы мы восстанавливаем боевой путь его дивизии, в которой он и прослужил от начала до конца войны. Чтобы рассмотреть мелкие детали, используем лупу. И тут хочется сделать небольшое отступление...

Много лет назад мой сын Глеб принес из букинистического магазина двенадцатитомную историю второй мировой войны, которая создавалась в шестидесятые и семидесятые годы. В каждом томе под тысячу страниц достаточно большого формата. Среди авторов и членов редакционной коллегии были сплошь маршалы и генералы. Но не столько формат томов поражал, сколько формат событий. Словно война прошла на крупномасштабных картах. В книгах рассказывалось о действиях фронтов, армий, бригад, корпусов. Редко о дивизиях и полках. О батальонах и ротах, тем более взводах речь не шла.

И это понятно. Тогда бы история Великой Отечественной и второй мировой заняла бы не двенадцать, а десятки тысяч томов. Но даже они не смогли бы вместить всю правду. Потому что у каждого из миллионов солдат, бившихся с той и с другой стороны, была своя правда и своя неправда.

Конечно, маршалы и генералы видели события тех времен в другом масштабе, чем солдаты. Карта-десятикилометровка — совсем не то, что десятиметровый окоп. Думаю, уже давно настало то время, когда нужно больше писать о тех, кто провел всю войну в окопах. Это солдаты и партизаны, для которых запах войны всегда ассоциировался с запахом земли. Они рыли ее шанцевым инструментом, она накрывала их с головой после взрыва мины или бомбы.

Михаил Михайлович Лабусов, бывший минометчик, и шестьдесят лет спустя хорошо помнит военный запах земли. Это совсем не тот запах, который чувствует Михаил Михайлович в конце апреля, когда перекапывает землю на своем дачном участке, где и живет зимой и летом, под Ждановичами. Отличаются эти запахи друг от друга, как отличаются тень смерти и свет жизни.

— Не пуля, а мина первая меня задела. У нас были свои бои — бои минометчиков, — вспоминает Михаил Михайлович. — Они накрывали нас, мы накрывали их. Без каски не выходи из блиндажа. Вели мы на Волховском фронте бои местного значения. Сидели месяцами в болоте. И в лесу. Чем страшен лес во время минометного обстрела? Если в поле мина взрывается в земле, то в лесу, налетев на дерево, в воздухе. И тогда накрывает всех, кто не знает тонкостей минометного огня. Вот почему нас несколько лет не сменяли в болотах — неопытные новички погибали почти сразу.

...Миша родился в Горках Могилевской губернии в 1921 году. Отец Михаил Васильевич был, когда организовались колхозы, слесарем, потом помощником председателя. У матери, Пелагеи Кирилловны, в колхозе никакой официальной должности не было. Как и у всех других женщин.

В армию Михаила призвали, как и положено, в восемнадцать лет. В 1939 году. Служил в Смоленске. Потом подал заявление в военное училище, которое стояло на Стеклянной горе.

— Готовили нас на командиров взводов минометчиков и пулеметчиков. В первые же дни войны в районе училища высадился немецкий десант. Учеба кончилась. Началась практика. Немцы воевали в то время лучше нас.

Пришел приказ эвакуироваться в город Сарапул, который находится в Удмуртии. Там прошли сверхкраткосрочные курсы — всего 3—4 дня.

Присвоили мне звание лейтенанта и отправили в Кострому, где формировалась 285-я стрелковая дивизия.

Дивизия сначала была в резерве. Ребята просидели почти месяц, занимаясь военной подготовкой и слушая сводки Совинформбюро. Затем их посадили в эшелоны и отправили под Ленинград. Михаил встретил первый бой в качестве командира взвода минометчиков в сентябре сорок первого.

Пять человек было в расчете. Во взводе — всего два расчета. Ему еще не было двадцати лет, все его подчиненные — постарше.

— Сидели в основном в болотах, покрытых чахлым лесом. Там окоп не выроешь. Да и бесполезен он, когда мины рвутся в воздухе. А дуэли с немецкими минометчиками мы вели постоянно. То они нас накроют, то мы их. Стояли-то совсем рядом. Аж до сорок четвертого года. Сражались не только с немцами, но и со вшами. Те порой казались пострашнее мин.

Даже дуста особо не боялись.

— Ну что тут интересного, — все время повторяет Михаил Михайлович, — почти три года вели бои местного значения в основном в Киришском районе.

Защищали Ленинград. С тех пор Михаил Михайлович плохо слышит. Почти оглох от разрывов немецких мин, да и когда сам стрелял, шума было немало.

Это только так образно говорится: сидели в болотах. На самом деле ходили и даже бегали. Отстрелялась батарея — и срочно снимается. Один несет ствол миномета — 45 килограммов, другой пяту — 70 килограммов. Остальным достаются ящики с минами. Словом, каждому свое. Да еще карабин в придачу. И бегом. Пока не попали под ответный огонь.

— У немцев карты были поточнее наших. Поэтому они и стреляли поточнее.

Особо тяжелые бои были в 1942 году. В страшно холодном декабре. Трупы в несколько рядов лежали между нашими позициями. Идут в атаку они, мы их косим. Контратакуют наши — они открывают шквальный огонь. Так в несколько рядов и лежали солдаты двух армий на нейтральной полосе. Даже легко раненные умирали, истекая кровью. Дело в том, что на морозе кровь почти не свертывается. Однажды маленький осколок попал мне в нос. Кровь лилась рекой несколько часов. Еще немного, и я бы отошел...

Стрельбу минометов, мы, не видевшие войны, наблюдали много раз на экранах телевизоров и кинотеатров. Один солдат подносит мину, другой крутит какие-то ручки, третий бросает мину в ствол. Потом все затыкают уши. Встык монтируется план далекого взрыва.

Однако на войне все было не так. Точнее, не совсем так.

— Вы, командир взвода, наверное, были тем человеком, который громко кричал: “Огонь” и делал резкую отмашку рукой? — спрашиваю Михаила Михайловича.

— Наши 120-миллиметровые минометы стреляли на расстояние до пяти километров. В лесу или в болоте на таком расстоянии даже с вышки не увидишь, попал или не попал. Поэтому место командира не рядом с минометами, а впереди них по направлению огня в нескольких километрах...

Словом, перед обстрелом выходил лейтенант, а потом капитан Лабусов почти к самым окопам противника, где и на снайпера можно было нарваться. С ним был один разведчик и один связист. Отсюда командир корректировал огонь. Угломер такой-то, прицел такой-то. Хорошо, если была стереотруба, с ней не нужно высовываться из-за укрытия, чаще в руках был обыкновенный бинокль. А бинокль, как известно, — это просто находка для снайпера. Раз блеснули линзы на солнце — прицелился, второй — выстрелил.

А однажды минометчики попали под огонь своих же танков. В то время дивизия была на переходе.

— В такие периоды трудно разобрать, где наши идут, а где немцы отступают. Как-то, дело было в Польше, после марша мы остановились на привал. Мимо шла колонна танков Т-34. Неожиданно они остановились, развернули башни и открыли огонь по нашему лагерю. На моих глазах один танковый снаряд буквально разорвал на куски лошадь. Мы стали бегать и махать руками, мол, свои. А артиллеристы, которые стояли рядом с нами, огрызнулись в ответ огнем из своих орудий. Но стреляли, конечно, шрапнелью, которая для танка — что мыльный пузырь по жо... извиняюсь, заднице, — смеется Михаил Михайлович. — Все дело в том, что почти все мои минометчики были одеты в немецкие маскхалаты. Незадолго до этого обнаружили немецкий склад обмундирования. Вот и приоделись. У минометчиков военная одежка быстро выходит из строя — работа такая.

— И чем кончилась случайная дуэль?

— Когда разобрались, танкисты открыли люки и первым делом послали нас по матушке. Мы, конечно, ответили аналогично. Потом все вместе стали дружно смеяться — танки стреляли болванками, снарядов просто не было. Затем танкисты еще раз нас послали и покатили дальше. Такие у нас были армейские извинения. Мы ответили им вдогонку и занялись своими делами...

Все четыре года войны мало кому из солдат и младших офицеров повезло пройти. Тем более, почти все время на передовой. Михаилу Михайловичу повезло. Но иногда смерть ходила совсем рядом, забирая его товарищей, но почему-то щадя его.

Во время переправы через Одер налетели немецкие “Юнкерсы”-88. Их называли “лаптежниками”, так как шасси у этих бомбардировщиков не убирались после взлета. Прикрытые обтекателями, они звенели во время полета. А при пикировании немецкие летчики включали еще и сильные сирены. Без привычки это вызывало ужас у молодых солдат. Тем более, когда “юнкерсы” пикировали один за другим без всякого перерыва...

В том месте, где переправлялась стрелковая дивизия, Одер был довольно широким. Эти сто метров для Лабусова показались многими километрами. “Лаптежники” волна за волной с воем пикировали на незащищенную переправу. Сбрасывали бомбы и отправлялись на новый круг.

— Нашей батарее удалось как-то проскочить. Были только раненые. А вот пехоте на лодках и плотах повезло гораздо меньше. Переправа ведь проходила среди белого дня. По реке плыли щепки и трупы солдат. Только через некоторое время прилетели наши истребители и отогнали “лаптежников”...

Мало у кого из ветеранов остались военные фотографии. У Лабусова чудом сохранились целых четыре. На одной из них молодой капитан в полевой форме и с шашкой. Словно кавалерист.

Конечно, не все время стреляли минометчики. Война — это прежде всего тяжелый труд. Они строили дороги в болотах. Точнее, деревянные гати. Много десятков километров дорог построили. Для себя и других. Когда блокаду Ленинграда прорвали, в чем активно участвовал и капитан Лабусов, болотная жизнь минометчиков закончилась. Как и закончились бои местного значения. Начались бои совсем не местные — в Европе.

Сначала Латвия, потом Польша. 9 мая капитан Лабусов встретил под Прагой. В славном городе Таборе, родине непокорных гуситов.

— Пили красный кагор, который выменяли на одеяла. И стреляли в воздух. Не минами, конечно, — улыбается Михаил Михайлович. Словно война закончилась не 62 года назад, а только сейчас. В эту самую минуту. Будто только что сделал он последний глоток того сладкого победного кагора...

В 46-м демобилизованного капитана-минометчика без экзаменов приняли в минский политехнический институт. С 1951 года до пенсии работал в одной должности — прораб. В Минске десятки, если не сотни зданий, которые построил Михаил Лабусов. Особенно много — в микрорайоне Зеленый Луг. Возводил больницу в Боровлянах, корпуса академии МВД и другие минские здания.

Сейчас тихо копается бывший минометчик, привыкший к взрывам мин и снарядов, на старенькой даче, которую построил более тридцати лет назад. Раньше жил здесь с женой и родителями. Сейчас — с дочерью Леной, которая работает программистом.