Стеллинг любит снимать сложное кино

— Да, опыт есть. Что меня больше всего потрясает на российских фестивалях, так это фуршет. Огромный стол красиво и обильно уставлен всякими яствами, люди мнутся у дверей, потом подается сигнал — и через пять минут все сметено. Еще мне нравится смотреть, как участники фестиваля выходят на сцену под звуки торжественного марша, и при этом очень часто бывают проблемы с микрофонами. Также я обратил внимание на русский перевод. Директор фестиваля произносит длинную речь, а красивая девушка в короткой юбке переводит ее на английский с помощью всего лишь пяти слов...

— Да, мой приятель Юрий, журналист из Санкт-Петербурга. Он очень хороший человек. Когда я пришел к нему домой и увидел какую-то симпатичную безделушку, он тут же мне ее подарил. Я удивился, а он сказал: “У нас в России друзья всем делятся и помогают друг другу”. Это прекрасная национальная черта, но проблема в том, что, когда человек с такой психологией приезжает на Запад, где у него нет ничего, он продолжает исходить все из тех же общинных ценностей. А у нас они не работают.

Даже мои русские знакомые, давно уже живущие в Голландии, жалуются на это качество своих соотечественников. Они говорят, например, что русских друзей совершенно невозможно выпроводить из дома. Гости уверены, что раз уж они пришли, то обязаны остаться на ночь. В Голландии это не принято. У нас большие окна в домах, но человек за ними как бы демонстрирует: смотри, я живу рядом с тобой, очень близко от тебя, но — отдельно, как крыса в коробочке. Душка, кстати, этих ограждений не понимает.

— Да. За поэтичность мышления. За то, что, с одной стороны, мне свойственно позитивное отношение к себе, а с другой — я легко впадаю в меланхолию. У Пушкина один дворянин убивает на дуэли другого, который его и вызвал. Но это не приносит ничего, кроме чувства вины. Я люблю именно такие истории. Ведь всех нас ждет одинаковый конец. Поэтому нужно думать о чем-то большем. Парадоксальность позволяет избежать мучений при мысли о неизбежной смерти. Смерть — это то, что заставляет нас жить...

— Да. Половина бюджета моей картины — государственная поддержка. Но прокат подобных картин не возвращает вложенные деньги. Голландцы вообще неохотно ходят в кино — оно у нас не слишком популярно. Куда охотнее они читают книги. Мои картины, например, больше смотрят за пределами моей родины.

— Да, уже тридцать лет. На деньги от бизнеса я живу и снимаю кино.

— Есть законы государственные, а есть внутренние. Нужно воспитывать в детях восприимчивость к внутренним законам, и тогда все будет хорошо. Либеральный подход к продаже наркотиков страшен не для нас, а для приезжих, которые вдруг дорвались до того, что в их стране запрещено... Из-за своей профессии уделяю детям мало внимания. Бремя каждодневных забот лежит на жене. Надеюсь, однако, что я создаю какую-то важную для них основу.

— Я люблю снимать сложное кино. Это мой образ мысли, а не просто какие-то фокусы. Фильм для меня — средство передачи. Жанр не важен. Жанр может освоить каждый. Кино вообще дело несложное, каждому под силу. А я хочу рассказать другую правду, используя непривычные способы передачи. Мне никогда не снять комедию. Я не люблю юмора ради юмора. Я люблю юмор после драмы. Мне нравится, когда драма открывает твое сердце и потом в ней проявляется юмор.

— Это не помешало мне заняться самообразованием, выбрав себе в учителя по режиссуре... историю кино. Отмечая все ступени развития кинематографа, я учился делать свое кино. Например, на съемках одной картины была сцена, где люди ходили по комнатам, построенным на железнодорожной платформе. Камера же по традиции стояла неподвижно. Когда актер переходил из комнаты в комнату, платформу просто толкали, чтобы это снять. А потом, наконец, кто-то понял, что дешевле двигать камеру! Так появился прием движущейся камеры.

— Я люблю повторять, что угроза — это шанс. Гринуэй сказал также, что важнейшую роль в развитии живописи сыграло изобретение фотографии. Художники бросили копировать действительность и начали выражать себя. Потом, уже в XX веке, кинематограф начал угрожать театру. Люди театра стали думать, что им делать, что представляет собой теперь их искусство. Именно так в Германии появился Брехт и его новое видение театра. Та же история была недавно с телевидением, теперь добавился Интернет. Время вновь задаваться вопросом: что такое кино?

Кино — это визуальная поэзия. Фильм принадлежит глазам зрителя, потому что кино — всегда интерпретация. Хорошая лента дает возможность интерпретировать ее по-своему. Это игра между тем, кто смотрит, и тем, что происходит на экране. И это игра на равных. Хороший фильм тот, который мы оба — я, автор, и зритель — любим, но по разным причинам.