Узник Колымы

Во Владивостокском пересыльном лагере, где скопились в ожидании своих пароходов десятки тысяч невольников, исчез навсегда друг Вячеслава — земляк из Корзунов Федор Лухверчик. Во время переклички не нашлось на него документов. Больше он его не видел...

Однажды на сибирской станции рядом с эшелоном Шидловского оказался состав с тыловыми ополченцами. Так называли детей кулаков, нэпманов, священников и прочего “нетрудового элемента”, которых взяли в армию. В отличие от обычных красноармейцев в длинных шинелях им выдавали короткие, а в качестве оружия — лопаты, кирки, ломы... В окне соседнего поезда Вячеслав увидел однокашника по Смиловичской семилетке Ивана Гуза. Мир для них, молодых, оказался не только тесным, но жестоким и безжалостным. Совсем недавно никто из них не допускал и мысли, что они будут раздавлены дьявольской машиной сталинских репрессий и мало кому посчастливится выжить. Но этим двум выпускникам Смиловичской школы судьба подарила счастье через десять лет вернуться в родные места.

В 600 километрах севернее Магадана, в бассейне реки Колыма, точнее — ее притока Хатыннах находился концлагерь “Командировка Челюскин”. Сюда из Владивостока пароход доставил в числе нескольких сотен заключенных и Вячеслава Шидловского. Лагерь располагался на левом берегу реки Хатыннах, а на правом — самая страшная тюрьма на Колыме — Серпантинка, откуда был только один путь — в вечную мерзлоту. Лагерь был обтянут колючей проволокой, по углам квадрата — сторожевые вышки. Над воротами зоны висел лозунг: “Труд в СССР — дело чести, дело славы, дело доблести и геройства (И.В. Сталин)”.

В Серпантинке систематически расстреливали. Убийства совершались под звуки взрывов и шум трактора, чтобы не насторожить зэков в других зонах и не вызвать сопротивления. Но людей довели до такого состояния, что у большинства не было ни духовных, ни физических сил, чтобы защитить свое достоинство хотя бы ценой жизни. У них не оставалось ничего, кроме животного инстинкта самосохранения.

Внизу, в долине реки — забои, разрезы, отвалы. Нефтяной движок приводил в движение лебедку с тросом, которая затаскивала вагонетки с золотоносной породой на эстакаду промывного желоба. В забоях сновали заключенные со сроками от пяти до пятнадцати лет, а вверху — конвой с собаками. Все беспрекословно подчинялись лагерному режиму: двенадцать часов каторжного труда при скудном питании, короткий сон, за который мышцы не успевали отдохнуть.

“Столбик термометра достигал шестидесяти... Лагерь спал в изнеможении. Временами казалось, что здесь нет жизни. Ни шелеста ветра, ни крика птицы, ни человеческого голоса. Мертвая тишина. Только изредка слышались одиночные “взрывы”, это трескалась земля, не выдержав лютой стужи”, — писал позже в своей книге “Рысы майго пакалення” Вячеслав Шидловский.

Лагерное начальство старательно вербовало среди зэков стукачей. Но горе было стукачу, если его расшифровывали. Действовал неписаный лагерный закон самосохранения: о стукачестве одного сразу же сообщалось всем остальным, и они к нему относились, как к прокаженному. При любом удобном случае его избивали, а иногда и убивали, если это можно было списать на несчастный случай.

В концлагере среди политзаключенных большую прослойку составляли настоящие интеллектуалы. Вячеслав Шидловский вспоминал, как, встречаясь с Борисом Ямпольским, который потом стал известным писателем, и Белопольским, сотрудником Владивостокского института океанографии, они приветствовали друг друга на латыни известным обращением гладиаторов времен Цезаря: “Моритури тэ салютант” (приветствую тебя, идущий на смерть!), а второй отвечал: “Мементо мори!” (помни о смерти!). Это латинское приветствие воспринималось охранниками, как разговор осужденных шпионов.

Лагерный режим был беспредельно жестоким. В шесть утра разносился погребальный звон рельсы, означавший подъем. Несмотря на нестерпимый мороз, после постной баланды по второму сигналу рельсы зэков строили побригадно. Лагерный “воспитатель” перед отправкой в забой зачитывал очередной приказ по управлению лагерей о том, что за саботаж, побеги и бандитизм приговорены к расстрелу такие-то заключенные. Сообщали, что приговор приведен в исполнение. Приказы о расстрелах зачитывались почти каждый день. Иной раз число расстрелянных достигало сотни. Контрреволюционным саботажем считалось невыполнение чудовищных норм выработки, которые еле таскавшие ноги “доходяги” среднего и пожилого возраста, в основном из интеллигенции, практически не в состоянии были выполнить.

Забои, где работал смиловичанин, зимой напоминали ледяной ад. В своей книге Вячеслав Шидловский вспоминает: “На дне карьера вяло копаются наполовину живые политзэки — люди-тени. Фигуры их с головы до ног покрыты инеем, образовавшимся от пота, что пробивается наружу через ткань грязной одежды, особенно на рубцах, латках и дырках. Мороз за шестьдесят градусов... Даже легкое движение воздуха пробирает стужей насквозь, обмораживая лицо. Люди, доведенные до полной прострации, работают через силу, молча, терпеливо, тупо. В густом тумане только слышен стук кирок да шорох лопат. Работа ведется звеньями по три человека. На двоих надеты хомуты из стального троса, сложенного в несколько раз. На конце хомута приделан железный крюк, которым зэк цепляет короб с круглым дном... Двое из звена весь трудовой день ходят в хомутах. Какой-то жизнелюб даже в этих нечеловеческих условиях не потерял чувства юмора и назвал хомуты “маршальскими лентами”...

Люди были в cтоптанных валенках, дырявых ватных штанах, телогрейке до пупа, шапке-ушанке из ткани. А конвойные — в сибирских тулупах поверх солдатских кожухов. Лицо зэки закрывали разным рваньем так, что виднелись только глаза. Уберечься от обморожения было невозможно, и люди всю зиму ходили с обмороженными лицами, пальцами рук и ног. Они покрывались черными струпьями, которые не успевали исчезнуть за короткое колымское лето. Часто это заканчивалось гангреной.

НА СНИМКАХ: курсант Вячеслав Шидловский до ареста; протокол обыска (октябрь 1936 г.).